Книга Изгнанница, страница 49 – Наталия Леонова

Он целовал ее плечи, шею, ключицы, спускаясь ниже. Его язык обводил ее соски, покусывал, заставляя ее выгибаться и тихо стонать. Она гладила его спину, чувствуя под пальцами шрамы — старые, от фехтования, и новые, от ее ногтей.

— Я боялась, что ты никогда не скажешь, — прошептала она, когда он поднял голову.

— Я боялся, что ты уйдешь, — ответил он, глядя ей в глаза.

Он вошел в нее — не грубо, не нежно, а так, как будто хотел слиться с ней в одно целое. Медленно, глубоко, до самого основания. Она выгнулась, обхватила его ногами, вцепилась в спину. Они двигались в ритме, который диктовали страх и облегчение — сначала плавно, потом быстрее, отчаяннее.

— Я люблю тебя, — повторял он, задыхаясь.

— И я тебя, — отвечала она, чувствуя, как внутри нарастает напряжение, как все тело становится одним сплошным нервом.

Она кончила первой — с криком, в котором смешались боль и радость, облегчение и исступление. Ее тело содрогнулось, сжалось вокруг него, и он последовал за ней, уткнувшись лицом в ее плечо, с глухим, протяжным стоном.

Они лежали, переплетенные, мокрые от пота и слез. Снаружи все еще слышались крики, но здесь, в этой комнате, был их собственный мир — теплый, безопасный, настоящий.

— Что теперь? — спросила она, когда дыхание выровнялось.

— Теперь мы будем жить, — сказал он, гладя ее по волосам. — Вместе.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он поцеловал ее в лоб, в нос, в губы. Она улыбнулась — впервые так светло, без тени боли, без страха.

Константинополь, весна 1821 года. Несколько дней спустя.

Город еще не успокоился. Патрули — турецкие янычары с ятаганами наголо — ходили по улицам, кое-где дымились пожарища, греческие кварталы были оцеплены. В воздухе висела тяжелая, тревожная тишина — та, что бывает перед новой бурей. Только крики муэдзинов с минаретов нарушали ее, да изредка доносились отдаленные выстрелы.

Анастасия почти не выходила из дома. Она сидела у окна, смотрела на Босфор — серый, спокойный, равнодушный — и думала о том, что их жизнь изменилась за один день. Вчера они были чужими, сегодня — любящими. Или нет? Они всегда любили, просто боялись признаться. Три года брака, три года холодных дней и страстных ночей — и вот наконец слова, которые все изменили.

Алексей вернулся из посольства поздно вечером. Он был бледен, под глазами залегли синие тени, но в его взгляде читалось облегчение. Он снял сюртук и повесил его на спинку стула.

— Есть новости, — сказал он, садясь рядом с ней на диван.

— Хорошие или плохие?

— И те, и другие, — ответил он, беря ее за руку. Пальцы у него были холодными. — Восстание разрастается. Султан приказал казнить всех греков в Константинополе. Началась резня. Уже убито несколько тысяч.

Анастасия почувствовала, как внутри холодеет. Она вспомнила того священника — как он упал, как его били. И Михаила, который лежал в крови на мостовой.

— Нас это касается?

— Нас — нет. У меня дипломатический иммунитет. Но посольство рекомендует покинуть город. Всем европейцам. Немедленно.

— Когда?

— Как можно скорее. Через неделю отходит французский корабль в Италию. Я договорился о местах.

Она смотрела на него, ожидая продолжения. Он вздохнул, провел рукой по волосам — непослушная прядь упала на лоб, как всегда, когда он волновался.