Книга Изгнанница, страница 48 – Наталия Леонова

Они переглянулись. Один, тот, что с ножом, сделал шаг вперед — Алексей выстрелил ему под ноги, пуля выбила искры из булыжника. Тот отскочил. Еще секунда — и они развернулись и бросились прочь, исчезая в дыму.

Алексей схватил Анастасию за руку — холодную, дрожащую, — и потащил за собой.

— Бежим!

Они бежали через какие-то дворы, через арки, мимо горящих домов. Он не отпускал ее руки, и она сжимала его пальцы, как единственную опору. Где-то за спиной слышались крики, выстрелы, звон колоколов — греческие церкви били в набат.

Наконец они ворвались в дом — их собственный дом в Пере. Алексей захлопнул тяжелую дубовую дверь, задвинул засов, прислонился к ней спиной. Тяжело дышал. На лбу выступили капли пота, смешанные с копотью.

— Ты жива, — сказал он. Голос его был хриплым.

— Да, — ответила она, задыхаясь. — Ты… как ты меня нашел?

— Я знал, что ты ушла на прогулку. Когда начались беспорядки, я побежал к церкви. Увидел твоего слугу — он был в крови, но живой. Он сказал, что тебя утащили в ту сторону. Я искал… я думал, что опоздал.

Он закрыл глаза. Она увидела, как дрожат его руки — руки дипломата, привыкшие подписывать бумаги, а не держать пистолет.

— Алексей, — сказала она, подходя к нему. — Я здесь. Я жива.

Она обняла его. Он прижал ее к себе так сильно, что затрещали кости. Его лицо уткнулось в ее волосы, и она почувствовала, как он вздрагивает.

— Никогда больше не ходи одна, — сказал он глухо.

— Никогда, — ответила она.

Они стояли, обнявшись, и не отпускали друг друга. Снаружи слышались крики, выстрелы, плач, треск огня. Город погружался в хаос — резня греков началась по всему Константинополю. Но здесь, внутри, было тихо.

— Я думал, что потерял тебя, — прошептал он.

— Не потерял.

— Если бы ты умерла…

— Не надо, — перебила она, поднимая голову. — Не надо. Я жива. Мы живы. Это главное.

Он посмотрел на нее. Его зеленые глаза блестели — от слез или от дыма, она не знала. На скулах залегли тени, губы были плотно сжаты.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Она замерла.

— Что?

— Я люблю тебя, — повторил он, и каждое слово давалось ему с трудом, как будто он перешагивал через пропасть. — Давно. С первой встречи, когда ты стояла у колонны в голубом платье. Я думал, что ненавижу тебя — за то, что ты снишься мне по ночам, за то, что я не могу забыть твое лицо. Но я врал себе. Я люблю тебя.

Она смотрела на него, и слезы текли по ее щекам — горячие, соленые, неудержимые.

— Почему ты не сказал раньше? — прошептала она.

— Не умел. Боялся. Думал, что ты не ответишь. Что ты презираешь меня.

— Глупый, — сказала она, проводя ладонью по его щеке. — Я тоже люблю тебя. Тоже давно. Тоже боялась.

Он поцеловал ее. Не нежно, не осторожно — жадно, как будто хотел выпить ее всю, как будто боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе. Его руки сжали ее талию, притягивая ближе. Она отвечала, вцепившись в его плечи, запустив пальцы в его волосы.

— Я не хочу ждать, — прошептал он между поцелуями.

— Не жди, — ответила она.

Он подхватил ее на руки — она была легкой, почти невесомой, — и отнес в гостиную, на широкий диван, обтянутый темно-красным бархатом. Снаружи шумел бунтующий город, но им было все равно.

Они срывали одежду — пуговицы летели на пол, ткань трещала. Она помогала ему расстегнуть рубашку, он — расшнуровать ее корсет. Пальцы дрожали, мешали, но они не останавливались. Когда они наконец остались обнаженными, в комнате царил полумрак — свечи погасли, только огонь из камина отбрасывал красноватые блики на их тела.