Книга Дознание брошенной жены. Мой муж убил моего мужа, страница 81 – Ангелина Сантос

Я ошибся.

Тот, кто хотел управлять твоим даром, мог просто дать тебе новый договор и новое имя».

Я остановилась.

Пальцы сжали бумагу слишком сильно, край листа смялся. Я сразу разжала руку и осторожно выровняла складку. Глупо было беречь письмо мертвого человека, когда сам он не сберег ничего, кроме этой запоздалой правды. И все же я не хотела рвать единственный голос, который наконец говорил со мной без Совета, без свидетелей, без холодного блеска чужих печатей.

Дамиан знал о Кассиане до расторжения.

Знал достаточно, чтобы испугаться.

Недостаточно, чтобы довериться мне.

Серебро кольца на пальце потеплело. Я не позвала эхо. Не коснулась дара намеренно. После распоряжения Кассиана любое следовое проявление могли повернуть против меня. Но письмо было связано со мной не приказом, а выбором Дамиана, и потому память поднялась сама, слабая, прозрачная, как отражение в темном стекле.

Я увидела его кабинет в доме Орсо до того, как Палата вынесла оттуда все живое.

Дамиан сидел за столом в одной рубашке, с расстегнутым воротом. Волосы были растрепаны, на правой руке чернели чернила. Перед ним лежали три открытых дела, поверх них — лист с моим именем. Он долго смотрел на него, потом закрыл лицо ладонями.

— Прости, Леста, — сказал он в пустую комнату. — Я все еще надеюсь, что ты возненавидишь меня достаточно сильно, чтобы выжить.

Эхо дрогнуло и исчезло.

Я прижала письмо к груди, но не заплакала. Слезы пришли бы легче, если бы правда была чище. Если бы он оказался только жертвой. Если бы я могла сказать себе: меня не бросили, меня спасали, значит, боли можно задним числом дать благородное имя.

Нельзя.

Он унизил меня при высшем свете. Он позволил людям смотреть, как с меня снимают имя, как с платья срывают испачканную ленту. Он оставил меня одной в тот день, когда рядом должен был стоять первый. И даже если за этим стоял страх, даже если в этом была любовь, он все равно лишил меня права выбирать.

Любовь не оправдывала молчание.

Но и его молчание больше не доказывало, что меня не любили.

Эта мысль оказалась самой трудной.

Я глубоко вдохнула и вернулась к письму.

«Если ты читаешь это, не ищи во мне святого. Я не стал лучше оттого, что умер. Я был горд, упрям, привык думать, что сложные решения должны принимать те, кто лучше видит схему. Я ошибался. Ты видела людей, а не только связи между документами. Возможно, поэтому тебя и боялись.

Кассиан не действует один. В деле есть Палата, часть архивного надзора и люди, которые получают выгоду от подавленных вдов. Смерть мужей, вторые браки, медицинские заключения, закрытые приюты — все это не отдельные несчастья. Это порядок, который кто-то строил годами.

Ищи Таисию Вард.

Она первая не умерла после подавления эхо. Ее объявили тихой вдовой и спрятали, но она сохранила часть памяти. Я видел ее один раз. У нее тонкий шрам у левого уха и привычка считать удары часов, когда она волнуется. Она не безумна. Ей просто слишком долго говорили, что ее правда никому не нужна.

Седьмое зеркало хранит отражающую копию последней страницы моего доклада. Савен Ротт знал это. Если он мертв, значит, он попытался сказать тебе слишком много.

В ларце была пластина. Она не доказательство сама по себе. Она ключ к отражающему слою. Не вставляй ее в зеркало одна. Нужен дознаватель, который умеет закреплять реконструкцию, и живой свидетель, иначе слой можно будет назвать наведенным видением.