Книга Кровь утопающих, страница 79 – Кейли Кэссиди

Он издал гортанный, одобрительный звук, глаза его опустились с моих губ на шею и ниже. Свободной рукой он отжал холстинку, медленно провел ею по моей щеке. Затем ниже, касаясь шеи. Я еле сдержала стон.

— Тебе не обязательно…

Но он опять окунул холстинку в воду и поднес ее к моей коже, глядя, как я краснею.

— Ты вся в пыли и поту, – тихо сказал он. – Хороший муж вымыл бы тебя, прежде чем накормить и уложить спать, не так ли?

— Но ты ведь не это делаешь.

Холстинка спустилась ниже, к моей ключице, где рубашка, которая была на мне, – то есть его рубашка – была расстегнута. Мои веки затрепетали, глаза закрылись. Не сомневаюсь, он видел, как краска заливает мои щеки. Как мое дыхание становится прерывистым.

— Ты мстишь за то, что я сказала раньше. Ты меня дразнишь.

— Клянусь, и в мыслях не было, – покачал он головой, и эти слова как будто горячо ласкали мою кожу. – Но признаю: я бы хотел, чтобы мне было все равно, что ты обо мне думаешь.

— Еще два дня, – сказала я, когда он стер пальцем каплю с моего подбородка и дотронулся до нижней губы, – и наша связь будет разорвана. Тогда тебе и станет все равно.

Наши взгляды встретились. От его кривоватой улыбки мое сердце сжалось.

— Будем надеяться. – Его глаза по-прежнему тепло светились, но мою косу он все же отпустил.

А затем подал ветошку мне. Мы дошли до некоего предела и теперь балансировали на грани… Я вспомнила о Лахлане и Агате. Они просили, чтобы я позволила Теодору позаботиться обо мне. Несмотря на суматоху прошлой недели, Агата думала, что между нами расцвело большое чувство, сродни одной из виноградных лоз Теодора. Нет, нас связывало желание – влечение, но не более. В таких условиях крепких чувств возникнуть не могло; если же что-то все-таки прорастало, подкрепленное нашей кровной связью, через два дня с этим будет покончено.

Я опорожнила миску, чтобы наполнить ее чистой водой. Окунула и отжала холстинку. Мои ноги болели после долгой езды в седле: пришлось присесть на колено Теодора.

— Итак, мы установили, что некогда ты был диким сластолюбцем, а может, и сейчас им являешься.

Услышав это, он рассмеялся, и я тоже не смогла сдержать улыбки.

— Ну а я всегда была трусихой.

Взгляд Теодора тут же омрачился. Я придвинулась ближе к его груди, приподнимая его подбородок. Стоило провести рукой по его крепкой шее, как он коснулся ладонью моего бедра.

— Чего же ты боялась?

— Всего. В детстве, например, я боялась темноты.

— Как и любой ребенок.

Я снова окунула ветошку и расстегнула воротник его рубашки, позволяя себе насладиться видом его мускулистой груди.

— Может быть. Но темнота в форте Линум была другой. Зловещей, такой темной и густой, что казалась живым кошмарным существом. Порой я теряла чувство времени за чтением в кабинете, из-за этого мне приходилось брести до своей комнаты в полной темноте. И я шла, вся в слезах, дрожа, мечтая поскорее спрятаться под одеялом.

Большим пальцем он огладил мое бедро.

— Почему бы не остаться на ночь в кабинете?

— Хотелось оказаться у себя в спальне, – покачала я головой, вытирая его щеку и переносицу. – Ночевать на своей территории.

— Как храбро с твоей стороны. – Он окинул меня взглядом, так же как при первой встрече, будто оценивая целиком, но теперь, казалось, смотрел глубже, и я по-дурацки надеялась, что увиденное ему понравится.