Книга Брошенная жена дракона. Хозяйка сиротского замка, страница 47 – Диана Фурсова

Сай не ответил.

Элмар сделал шаг вперёд.

— Он был на двери, когда забирали Лиона и Марту.

Имена прозвучали.

Впервые.

Тави закрыла лицо руками.

Нисса прижала птичку к груди.

Руф, не понимая всего, но чувствуя беду, вцепился в юбку Авелии.

Авелия положила ладонь ему на плечо, не отрывая взгляда от Тарвена.

— Вот теперь, инспектор Ольстейн, — сказала она тихо, — мы начнём не с отчётов.

Он смотрел на знак на стене, и в его лице впервые не осталось ни подозрения, ни служебной холодности. Только тяжёлое понимание человека, который нашёл не нарушение, а след чужого преступления, прикрытого знаком закона.

— Нет, — сказал он. — Теперь мы начнём с того, кто имел право использовать эту метку пять лет назад.

Огонь в очаге опустился, но не погас.

На скамье для отсутствующих сухой кусочек очажного круга треснул пополам.

И Каменный Сиротский, словно услышав наконец имена тех, кого у него забрали, глухо ответил всем стенами.

Утро после королевской печати оказалось тише, чем ожидала Авелия.

Она думала, замок будет всю ночь стонать стенами после произнесённых имён. Думала, дети не уснут. Думала, Тарвен Ольстейн, устроившийся в конюшне под крышей, всё равно найдёт способ напомнить о своём присутствии: шагами во дворе, требованием открыть отчёты, коротким приказом, от которого у детей снова побелеют лица.

Но Каменный Сиротский молчал.

Не пусто, не мёртво, а тяжело, как молчат дома после того, как в них наконец сказали правду, которую слишком долго обходили. Огонь в кухонном очаге горел ровно. На скамье для отсутствующих лежали два маленьких кусочка вчерашнего очажного круга, уже подсохшие по краям, и деревянная ложка. Рядом Тави вечером положила синюю нитку, не объяснив зачем. Нисса добавила птичье крыло, выпавшее из её деревянной игрушки, а Руф долго думал и положил гладкий камешек, который, по его словам, «не боится ждать».

Имена Лиона и Марты больше никто не произносил.

Словно замок принял их в стены, но ещё не разрешил трогать руками эту боль.

Авелия сидела за большим кухонным столом и смотрела в книгу учёта. Строки, написанные вчера, казались не хозяйственными записями, а узкой дорожкой над пропастью.

«Очаг горит».

«Место для отсутствующих».

«Найти старые отчёты попечительского фонда».

«Установить, кто имел право использовать королевскую метку опеки пять лет назад».

Последняя строка была уже не её. Тарвен сам попросил отдельный лист, записал знак, дату приблизительно, имена Лиона и Марты — только после того, как Элмар, бледный и упрямый, сказал: «Для этой строки можно». Потом инспектор долго смотрел на свой почерк и не пытался скрыть, что запись вышла тяжелее обычного акта.

Авелия закрыла книгу не сразу.

Ей хотелось заняться отчётами. Пойти к главной кладовой, открыть запретную стену, вытащить на свет старые бумаги, заставить прошлое говорить. Но в большом доме, как и в маленькой кухне, нельзя было начинать с самой страшной двери только потому, что сердце требует ответа.

У детей был страх.

У замка — память.

У неё — пять голодных живых детей и один инспектор с печатью, которому тоже нужно было чем-то кормить коня.

И если сегодня Дарон должен был ехать в деревню менять жемчужное платье, то вопрос больше не сводился к тому, сколько муки дадут за старую боль.