Книга Акулий король, страница 135 – Саша Хеллмейстер

— О чем ты?

Донни пояснил, откинувшись на спинку ванны и положив одну руку на бортик. Другой же подкреплял свои слова жестами. Шарлиз едва сдержала улыбку. В этот момент он – даже без своего дорогого костюма, а совершенно голым – выглядел как никогда итальянцем.

— Ты слишком склонна к прощению. Не будь чрезмерно добра к людям. Не пускай их всех в свое сердце. Не чувствуй себя обязанной им только потому, что они не уничтожили тебя, хотя могли бы, – если человек не ведет себя как ублюдок, это не значит, что тебе нужно целовать ему руки, понимаешь, о чем я? Долги твоей мачехи – это только ее долги. Ты думаешь: но она не родная тебе, она не обязана к тебе проявлять сострадание. Вы попали в такие обстоятельства вместе, вместе же должны из них выпутываться. Но разве такого желала бы твоя покойная мать? Разве так хотел бы твой отец? Разве так поступают с семьей, даже названой и обретенной?

От его слов у нее заныло сердце. Она болезненно прикрыла веки. Когда открыла глаза снова, он увидел в них слезы. Сколько же лет она хотела услышать это, сколько лет ей втолковывали совершенно обратное те, кто подробностей не знал: люди говорили о том, что мачеха ее поступила невероятно благородно, вдумчиво, лояльно к ней. Определила ее в дорогой платный колледж с большой перспективой! Шарлиз не должна была бороться за место под солнцем или тяжело работать без образования; она ела трижды в день, играла в лякросс, ходила на уроки риторики, пела в хоре, а потом была бы обеспечена работой. «Вы живете лучшую жизнь из возможных, – говорила ректор. – Если бы ваши благодетели были чуть менее добры к вам, вы здесь не оказались бы».

Но всякий там, изгнанный из своей семьи, лишившийся ее, проданный за долги, каждый за свои, понимал, что все это – ложь, красивый фантик, обманка, попытка оправдать свою подлость. Каждый из них ненавидел то место, хотя и понимал, что им там лучше, чем где бы то ни было в сложившихся обстоятельствах.

Где бы то ни было, кроме как дома или на свободе.

Шарлиз чувствовала себя обкраденной. Отец слишком понадеялся на свою молодую жену: он отписал ей все, надеясь, что та сможет стать поддержкой и опорой для Шарлиз до ее совершеннолетия. Вместе они неплохо ладили, когда он был жив. Возможно, так случилось поэтому… Возможно, потому, что отец был, как многие мужчины, слишком самонадеян. Он думал, что будет жить еще очень долго. Буквально – вечность.

— Я скучаю по дому, – наконец сказала она вслух то, что не говорила уже много лет, замкнувшись в себе. Голос ее дрогнул, в нем зазвенели давно подавленные слезы. Донни медленно кивнул. – Мне не хватает тех стен. Моей комнаты. Мне не хватает вида из окна. Нашей кофемашины. Моих книг. Запаха отцовских сигарет в машине. И машины тоже не хватает. Всего. У меня отняли все.

Последнее она сказала так тихо, что он едва расслышал и понял: это было не для него, а для себя. Донни коснулся ее волос и пригладил их ладонью на висках. В груди его было тесно от боли за нее: он уже все решил и сделал пометку в уме, чтобы Витале назавтра же связался с доном из Невады, с которым Донни был в хороших отношениях.

Он обхватил горло Шарлиз под самым подбородком, другую руку положил на выпуклый небольшой живот, мягко поглаживая большим пальцем чашечку пупка. Откинув ее голову дальше на свое плечо, он поцеловал ее в губы, мягко и неторопливо. Затем – в скулу. Ее глаза блестели тем печальным блеском, какой появляется как преддверие слез, которые так и не прольются, и Донни, все для себя решивший, спокойно сказал: