Книга Время неблагих. Книга первая, страница 101 – Максим Далин

Тогда я тихонечко подошёл к постели, где дрых Лэрик, залез на неё коленями и осторожно, чуть-чуть касаясь, нарисовал розу у него на щеке.

Он не проснулся, только дёрнул рукой, будто хотел муху согнать. Во сне его лицо казалось старше, усталым и напряжённым — и вот эта-то усталость вдруг начала с него смываться. Роза вспыхнула — и Лэрик, так и не просыпаясь, улыбнулся, улёгся удобнее.

Я не чувствовал, как эта роза действует, а Лэрик, кажется, во сне чувствовал.

Я пошёл к креслу — а зеркало вдруг…

Не золотое сияние, как от хранителя зеркальных путей. И не зеленоватое, как от пальцев Лео. Багровое. По кромке. Тёмное, кровавое.

Я выключил свет, сунул под ремень тетради, зажал скальпель в кулаке — как оружие, благо лезвие ещё светилось — и стал ждать.

И тут из зеркала потянуло таким, что я отчётливо-отчётливо представил себе мышку, как она бежит вдоль плинтуса — и запрыгивает в ботинок. И туда же, в тот же момент, кошачья голова: что, допрыгалась, лапочка?

Причём глазами-то я ничего ровно не видел. Но Дар меня накрыл стеной огня — и вот этим огнём оно нарисовалось в полной темноте, как этими, знаешь, плавающими пятнами на внутренней стороне век. И оно было настолько кошмарное и настолько мощное, что меня кинуло в пот и в озноб одновременно.

И описать это я бы точно не смог. У меня просто слов таких нет. Оно было как ожог с ногами, щупальцами и чем-то наподобие жала… не знаю… кривой гибкой иглы какой-то… но эта штуковина у него прямо из пасти высовывалась… я бы сказал: «из горла», только там не было никакого горла, и головы не было, а только эта пасть и ноги…

Как я не заорал — не понимаю. Но меня колотило, прям трясло — а я только боялся громко дышать и что зубы залязгают.

А это смотрело из тёмного зеркала, только не глазами — не было там никаких глаз. Но оно смотрело и поводило своей иглой. И я понял: это оно нас высматривает. Лэрика главным образом — но и меня тоже.

И таки да. Думает, наверное, что мы где-то здесь, но не видит.

Мне показалось, что оно ужасно долго нас так рассматривало — но рассмотреть не могло и, похоже, не чуяло. И я сам, Даром своим чувствовал, что оно раздосадовано сильно, даже злится, но не до ярости, а так… как какой-нибудь склочный дед близорукий, который очки не может найти. И вдруг всё напряжение и весь ужас схлынули, как вода.

Ушло, в общем.

Я только выдохнул и шевельнулся, как вдруг случилось там что-то вообще неописуемое и кошмарное, будто сама темнота загустела, даже горло сдавило. Так я это почувствовал, будто тону в темноте, как в чернилах или в мазуте.

И очень нежный, очень весёлый и нестерпимо страшный женский голос сказал внутри моей головы: «Неужели это ты, крошка Валиен? И откуда же силёнки и наглость, а, Воронёночек? Да я же съем тебя, как конфетку, бедный птенчик! Не делай глупостей, не огорчай отца… У Ворона — белый птенец, как это смешно!»

И расхохоталась так, что я чуть не сдох.

И всё. Как отрезало.

Я только через некоторое время понял, что дышать же надо — и вдохнул.

На полу сидел, оказывается.

Встал. Всё у меня болело и тряслись руки. Но всё это пустяки — звезда-то сработала! Эта гадина, кто бы она ни была, может, и догадалась, что это только я мог сделать — что плохо, виноват, ясно — но звезду-то мою она пробить так и не смогла! И не увидела! «Неужели это ты», говорит — значит, всё-таки, неточно? Не уверена, значит?