Книга Время неблагих. Книга первая, страница 103 – Максим Далин

Мамины каракули. У неё ужасно смешной почерк, особенно когда она пишет второпях или волнуется. Никогда ни с кем не перепутаешь.

«Малыш, твой отец мне всё рассказал. Я тревожусь, но горда за тебя, благослови тебя Господь на новом пути. Ни о чём не беспокойся, дома всё хорошо. Мы обязательно увидимся. Мама». И солнышко с глазками и широкой улыбкой.

Как она мне на записках рисовала, с которыми присылала в Приют Благочестивой Молодёжи домашнее печенье и яблоки.

Да, мамочка. Это твоя записка, точно твоя, я понял. А ещё я понял, что ты уверена: у меня всё в полном порядке. Что я как будто в Приюте, что мы тут хором поём благочестивые песни, хоть и не у костра.

«Спасибо, отец», — подумал я. Потому что Шельд, значит, записку у неё взял, а волновать её не стал.

Но сам-то он… он сам же должен был хоть словечко мне написать? Ну должен же!

Я потряс книжку. Ничего не вытряхнул.

— Блокнот посмотри, — посоветовал Лэрик.

Мне показалось, что он тоже всё понимает… ну, чувствует, по крайней мере.

Я взял блокнот — и Дар отозвался, не жаром, а будто кто тронул светлую струну в душе. Я встряхнул и полистал. Ничего не выпало, но что-то странное мелькнуло между чистыми страницами.

Я листанул ещё разок — нашёл. Шельд написал записку прямо внутри блокнота. Такими буквами — каждая заглавная словно сдвоена — будто ему привычнее на мёртвых языках писать, чем на современном.

«Молодец. Впечатлён. Действуй и впредь так же: осторожно, но решительно. Наш общий друг передаст тебе мой подарок, как только сможет. Возьми тетрадку с собой. Говорят, там, на Золотом мысе, красивые виды, как раз для этюдов акварелью. Буду рад взглянуть на твои рисунки, когда ты вернёшься, Воронёнок».

Воронёнок, подумал я. То ли он уже в курсе нашего ночного приключения — а ведь может быть, что и в курсе… то ли это он сам где-то в публичном месте меня так назвал.

Белый Воронёнок. Вот и у меня кличка, как у ведьмака.

И мои чертежи на нас с Лэриком, Шельд, значит, одобрил. Если впрямь знает. Хорошо.

— А общий друг, — сказал я тихонько вслух, — это ты знаешь, кто.

Лэрик кивнул.

— Лео, — сказал он без звука, одними губами. И громче: — Хорошо рисуешь, кстати. Эти сухие травинки и паутина — отличные просто. А почему Шельд хочет, чтобы ты взял блокнот?

— Не знаю, — сказал я. — Но я возьму. Ну… на память. Виды рисовать.

И улыбнулся. Шельд будто кусочек силы мне в блокнот засунул. Светлая струна.

— Ладно, — сказал Лэрик. — Это всё равно не годится. Тебе сейчас костюм принесут. Сегодня ж этот благотворительный бал в Городском Собрании, чтоб ему сгореть… надо быть по форме. Там упырей будет валом… газетёры, из радиокомитета репортёры, кураторы, Преподобные… вся эта плесень. Жратва должна быть правильно и красиво сервирована, бездна!

— Да что ты сквернословишь-то, как ведьмак⁈

— Приличных слов не хватает, — мрачно сказал Лэрик. — Опять старшая есть не сможет… ну, конечно, если ты нас немножко не прикроешь.

— Мне, наверное, ехать нельзя, — вякнул я.

— Можно! — возмутился Лэрик. — Или пусть сами едут на этот поганый бал, чтоб им лопнуть. Не спорь, пожалуйста. Пойдём к Глейзе, поглядим, живы они там или убили друг друга этой ночью.

Не убили. Вид у них был какой-то одновременно весёлый и встревоженный, взвинченный какой-то, напряжённый.