Книга Два сплетенных венца, страница 76 – Рейчел Гиллиг

Элм вел углем по бумаге, не напрягая кисть.

— Менее похожую на Айони Хоторн?

— Она обручена с твоим братом.

Плавная линия лошадиной спины дрогнула.

— Я об этом осведомлен.

— Полагаю, если твой брат так и не очнется, вопрос разрешится сам собой, – хмыкнув, сдался Филик и отхлебнул свой чай.

Элм замер.

— Он может очнуться?

— Не знаю. – Филик поднял на него свои голубые глаза. – Ты навещал его?

— Ты же знаешь, что нет.

— Следовало бы. Хотя бы для вида.

Для вида. Элм разорвал лист, смял его, швырнул на пол и уставился на следующую – пустую – страницу. Его новый набросок начался с двух плавных дуг.

— Как думаешь, когда они вернутся? – тихо спросил он. – Рэйвин, Джеспир и… он.

Филик откинулся на спинку кресла.

— Трудно сказать. Ни Рэйвин, ни твой отец не планировали долгого отсутствия, но у Короля-пастуха могут быть иные планы, – его голос смягчился. – Уверен, Рэйвин сделает все, что в его силах, чтобы собрать Колоду и исцелить Эмори к Солнцестоянию.

Когда Филик упомянул имя Эмори, Элм почувствовал, как у него перехватило горло.

— А что насчет Короля-пастуха? – Он продолжил рисунок, выводя между дугами широкий затененный круг. – Думаешь, он сдержит слово и отдаст свою кровь, чтобы объединить Колоду?

— Эта кровь не принадлежит ему, чтобы он мог ей так просто распоряжаться, – произнес Филик столь жестко, что Элм поднял взгляд. – Она принадлежит мисс Спиндл, верно?

Элспет. Если Король-пастух говорил правду – и это было большое «если», – кровью, что объединит Колоду, станет кровь Элспет.

— Рэйвину, должно быть, невыносимо, – заметил Элм. И больше ему нечего было добавить, потому что истина ранила слишком сильно. Рэйвин был влюблен в Элспет Спиндл, которая, если еще и была жива, к Солнцестоянию наверняка будет мертва.

Филик углубился в свой трактат, Элм – в свой альбом, время ускользало прочь. Рисунок Элма обрастал деталями: дуги превращались в глаз, рядом возник изящно очерченный нос, затем второй глаз. Лицо. Губы. Тени и блики.

Где-то в глубине замка пять раз ударил колокол.

— Скоро ужин, – заметил Филик, глянув поверх очков на черную тунику Элма. – Насколько я помню, родовой цвет Роуэнов – золото.

— Так и есть, – ответил Элм, не отрываясь от альбома. – Но я не пойду на ужин.

— Очередное пьяное свидание в погребе?

Перо Элма замерло. Он был навеселе, но не пьян. Уж точно не настолько, чтобы забыть хоть одно мгновение прошедшей ночи: вся его кожа, его пальцы и губы вели каждому из них тайный счет. Проснувшись утром твердым, разбитым и до отчаяния обеспокоенным, он провел добрый десяток минут в ледяной ванне, прежде чем тело снова подчинилось ему. И все-таки забыть он не смог.

Он хотел бы отправиться прямо в покои Айони и довершить начатое, исполнить ее приказ, сорвать с нее платье. Но гордость удержала его. В том погребе он обнажил перед ней самые мрачные свои тайны, почти умолял ее играть им как вздумается.

А теперь… теперь Элм понятия не имел, что делать. Она убежала не обернувшись, оставив его ошеломленным, так что он провел весь день в библиотеке – единственном уголке Стоуна, к которому он не питал ненависти, единственном месте, свободном от напоминаний об Айони Хоторн. Правда, это оказалось не совсем так, потому что Элм, заглянув в свой альбом, осознал: лицо, которое он полчаса выводил на бумаге, принадлежало ей.