Книга Брачный приговор, страница 76 – Натаэль Зика

А потом, окинув взглядом импровизированный стол, потянулась к снеди и, словно была хозяйкой на званом обеде, отломила от ломтя хлеба половину, положила сверху мясо и всё протянула графу.

Вторую половину хлеба, увенчав его сыро, Лари взяла себе.

— Приятного аппетита, милорд!

И с удовольствием откусила.

Граф несколько секунд внимательно смотрел на кусок в своей руке, словно пытаясь осознать не столько его вкус, сколько сам жест.

— Спасибо. После матери вы — первая женщина, которая по собственной инициативе проявила ко мне заботу. И вам — приятного аппетита, леди!

В его голосе прозвучало что-то, чего она не ожидала услышать — не благодарность даже, а удивление. Будто он и сам не ожидал, что кто-то станет делить с ним последнее.

Ларита коротко улыбнулась в ответ, не зная, как реагировать.

Некоторое время они ели молча, но тишина эта не тяготила. Где-то в ветвях перекликались птицы, мерин мерно жевал траву, а солнце, пробиваясь сквозь листву, рисовало на земле причудливые узоры.

— А вы знаете, что хлеб с кем попало не делят? — тихо произнёс Арвид, отламывая от своей порции очередной кусочек.

Ларита подняла на него глаза, заинтересованная.

— Если двое преломили один ломоть на двоих и съели его вместе, то это значит, что они полностью друг другу доверяют. И впредь между ними уже не может быть злого умысла, — продолжил он, глядя куда-то в сторону. — Говорят, кто с тобой разделит кусок хлеба — тому уже нельзя причинить вреда, хоть бы и пришлось много лет спустя встретиться вновь.

И снова откусил от импровизированного бутерброда.

— Хлеб делить — душу открывать, — добавил граф через пару мгновений, будто освежая в памяти услышанную ещё в детстве истину.

И улыбнулся.

— Так и на трактах издавна повелось, — произнёс, прожевав очередную порцию. — Даже воры и лиходеи чтут этот обычай. Поделишься хлебом — примешь человека в свой круг. А откажешь — значит, не доверяешь.

Ларита задумчиво кивнула, медленно пережёвывая свой кусок. Небольшая, почти незаметная пауза придала моменту ещё больше значимости — словно она обдумывала не просто слова, а их скрытый смысл и древнюю мудрость.

— Значит, теперь мы — товарищи? — и в голосе её прозвучало не столько удивление, сколько тихая, осторожная надежда.

— Думаю, мы ими стали ещё раньше, — Арвид посмотрел на девушку долгим взглядом, в котором смешались усталость, благодарность и что-то ещё, чему он не решался дать имя. — Когда я нашёл вас на берегу. Когда вы доверились мне, несмотря на то, что я его брат. А этот хлеб просто закрепил и поставил точку.

Она не отвела глаз, и в этом немом признании было что-то, что связывало их крепче любой клятвы.

— Тогда за товарищество, — сказала она, поднимая флягу с водой.

Он поднял свою, коснулся краем её фляги.

— За дорогу, что нас ждёт, — ответил он. — И за то, чтобы мы прошли её до конца.

Они сделали по глотку, и в этот миг, под сенью старого леса, среди вековых стволов и птичьего щебета, родилось что-то новое — то, что не нуждалось в словах и не требовало подтверждения. Просто было.

Некоторое время они снова ели молча, прислушиваясь к шорохам леса. Где-то неподалёку зашуршала мышь, перекликнулись совы.

А потом Илларита произнесла, глядя не на графа, а куда-то в сторону, туда, где за деревьями угадывалась спасительная граница.