Книга Старуха, страница 20 – Анна и Валентина Верещагины

Я — императрица. Слова всё ещё звучали чуждо, как титул, надетый на ребёнка. Но этот наряд уже врос в кожу, стал её частью — болезненной и неотрывной.

Сделав последний шаг на мягкий ковёр, я услышала, как он отозвался глухим эхом у меня в груди.

Воздух здесь был другим — густым, пропитанным запахом старого дерева, воска и едва уловимым ладаном, лишь усиливающим гнетущее чувство.

Я подняла голову только тогда, когда массивные двери бесшумно распахнулись. Взгляд скользнул по позолоте, бархату, тяжёлым драпировкам… и остановился на нём.

Император.

Мой супруг.

Его фигура, склонившаяся над резным столом, казалась воплощением сосредоточенного покоя.

Гладко выбритое лицо, мягкий взгляд, тронутый лёгкими морщинками у глаз — всё это было красивой, отточенной ложью, рассчитанной на публику.

Но не на меня.

За этой внешней мягкостью пряталось нечто иное. Знание сжало внутренности ледяной хваткой, но какая-то невидимая сила, более сильная, чем страх, заставила меня сделать шаг вперёд и склониться в безупречном, ледяном реверансе.

Он поднял голову. Его губы тронула привычная, успокаивающая улыбка… но она так и осталась на губах, не дойдя до глаз. В их глубине не было ни тепла, ни привета — только плоская, оценивающая пустота.

— Моя дорогая, – его голос, бархатный и глубокий, обволок комнату, и от этого знакомого, сладковато-ядовитого звука по коже побежали мурашки. – Подойди ближе.

Наиль Де Ла Мар. Император Элдории — шестисотлетней империи, пожирающей королевства, расширяющейся бесконечной тенью.

Империи, которая жаждет согнуть волю каждого, кто посмеет дышать свободно. Ею правит один род — Де Ла Мар, провозглашённый справедливым. Таким же считают и его. Лик, отлитый на монетах и в умах подданных.

Он раскрыл руки в приглашающем жесте, словно предлагая укрытие. Я подавила спазм, поднимавшийся из самой глубины, и сделала шаг — лёгкий, пустой, через собственное оцепенение.

Упала в эту ожидающую пустоту.

— Как ты себя чувствуешь? – его голос был бархатной обёрткой для лезвия.

Я инстинктивно отстранилась, позволив осмотреть себя, но не могла вымолвить ни слова. Взгляд метался, цепляясь за вышивку на его воротнике, за складку бархата — за всё, кроме его глаз. Его улыбка дрогнула. Взгляд стал холоднее, сохраняя лишь видимость мягкости.

И вот, когда я уже приготовилась к привычному удару, к ледяному гневу, случилось иное. Не его воля сжала меня. Это была *её* сила. Бабки-подселенки. Её голос, как удар хлыста, разнёс в пыль тот стеклянный колпак страха, что сковал меня.

– Смотри ему в глаза! Сейчас же!

И я смогла. Подняла взгляд.

Глубокие. Тёмные. Они смотрели на меня, выжидая, как хищник в засаде. Но когда наши взгляды встретились, внутри что-то хрустнуло и рухнуло. Слёзы, которые я годами прятала, хлынули внезапно и беспощадно, обжигая лицо солёными дорожками.

Я не помнила, как это вышло. Просто почувствовала, как мои ледяные пальцы нашли его руку и сжали её — слабо, дрожаще. Его кожа была тёплой. Моя дрожь казалась криком, переданным через это прикосновение.

Наиль замер. Брови взлетели вверх от неподдельного изумления. В его глазах появилось нечто новое, незнакомое. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Тонкая, невидимая нить между нами натянулась до звенящей тонкости.