Книга Я говорю нет!, страница 104 – Уильям Уилки Коллинз

— Неужели она единственный ребенок в семье? – спросил Мирабель.

Далее последовало необходимое объяснение, из которого Мирабель узнал, что все родные Эмили умерли. Оставалось сделать финальное открытие, самое важное. Выразилась ли она фигурально, когда сказала, что так же бедна, как и Мирабель, или же сообщила ему ужасную правду? Он задал вопрос хозяину с предельной деликатностью, но в то же время с безошибочной прямотой.

Мистер Вайвил, ссылаясь на слова дочери, описал доход Эмили как весьма скромный – тот не дотягивал и до двухсот фунтов. После обескураживающего ответа он открыл другой сборник нот.

— Вам эта соната, конечно, знакома? – осведомился он, зажал скрипку подбородком, и представление началось.

Пока Мирабель слушал с самым внимательным видом, он размышлял о том, что придется пойти на серьезные жертвы. Если останется дольше в одном доме с Эмили, произведенное ею впечатление, разумеется, окрепнет, и он совершит глупость, сделав предложение руки и сердца женщине, которая так же бедна, как и он сам. Уберечься от подобной страсти можно лишь пустившись в бегство. В конце недели он собирался в Вэйл-Реджис для исполнения своих воскресных обязанностей и обещал друзьям вернуться в понедельник. Несомненно, теперь выполнить опрометчивое обещание не получится.

Мирабель уже принял решение, когда ужасные звуки, производимые смычком мистера Вайвила, прервало появление третьего лица. Горничной Сесилии поручили передать аккуратно сложенную треугольником записочку. Удивившись, почему дочь предпочла ему написать, мистер Вайвил развернул листок и узнал обо всем, прочтя следующие слова:

«Дражайший папенька! Я слышала, что мистер Мирабель у тебя, а дело у нас секретное, поэтому решила написать. Утром Эмили получила странное письмо, которое удивило ее и встревожило меня. Будем очень признательны, если ты найдешь для нас время, когда освободишься, и придумаешь, как Эмили должна ответить».

Мистер Вайвил остановил Мирабеля, норовившего ускользнуть под шумок.

— Нужно уладить одно домашнее дельце, – пояснил он. – Но прежде закончим сонату!

Вдали от музыкальной комнаты и скрипки рациональная сторона натуры мистера Вайвила развернулась в полной мере. И в общественной, и в личной жизни он был человеком вполне здравомыслящим.

В качестве члена парламента он подавал пример, которому могли бы с пользой последовать многие его коллеги. Во-первых, он воздерживался от лишних вопросов и речей, дабы не ускорять падение представительных органов. Во-вторых, умел разграничивать долг перед партией и долг перед страной. Если законодательная власть принимала политическое решение – то есть решала проблемы, возникшие в связи с международной обстановкой или реформой избирательной системы, – он следовал за главой партии. Если законодательная власть занималась социальной проблемой – то есть действовала во благо народа, – он руководствовался совестью. В последний раз, когда Великий русский жупел^[8] спровоцировал раскол, он покорно проголосовал вместе с консерваторами. Когда же вопрос об открытии музеев и картинных галерей по воскресеньям разделил обе партии на враждебные лагеря, он взбунтовался и перешел на сторону либералов. Мистер Вайвил согласился противодействовать расширению избирательного права, но отказался препятствовать отмене налогов на образование. «В первом случае я сомневаюсь, – пояснил он, – зато во втором уверен». Его попросили объяснить: «Сомневаетесь в чем? Уверены в чем?» К удивлению главы партии, он ответил: «В пользе для народа». Тот же здравый смысл он проявлял и в личной жизни. Ленивые и нечестные на руку слуги обнаруживали в характере своего чрезвычайно мягкого хозяина черту, которая их неприятно удивляла. Сесилия с сестрой по своему опыту знали, что их весьма снисходительный отец порой способен сказать нет, словно самый суровый тиран, когда-либо правивший домашним очагом.