Книга Латтанский трон, страница 82 – Екатерина Парканская

Октавия появилась между высокими сикоморами. Она бросила короткий взгляд по сторонам, словно ища стражу – но вокруг никого не было. Лишь мы с Хенсой и шелест листвы. А когда она убедилась, что никто не подслушивает, ее глаза впились в мою спутницу. С укором. С подозрением.

Хенса медленно поднялась, и на каменные плиты сада с ее подола закапала вода.

— Если ты не возражаешь, я останусь во дворце. Пока… все не уляжется, – сказала почитательница.

— Конечно, – ответила я, осторожно, наблюдая за напряжением между ней и мамой. – Сколько понадобится. Можешь выбрать любые покои. Тут, кажется, осталось немало спальных мест для девушек из гарема, а Небтауи так его и не набрал.

Девушка молча кивнула, скользнула взглядом по саду и уже хотела уйти… но задержалась на миг. Сделала шаг ко мне и, наклонившись ближе, произнесла почти беззвучно, едва шевеля губами:

— Не стоит ей доверять.

Я замерла.

Хенса выпрямилась, развернулась и ушла, оставив за собой цепочку мокрых следов. Как будто вынырнула из другого мира – и снова исчезла.

Мы остались с мамой наедине. Где-то вдалеке защебетала птица, и этот беззаботный звук почему-то казался мне неуместным. Воздух стоял тяжелый, липкий – от жары и тайн.

Мама сделала шаг ко мне. Ее лицо оставалось непроницаемым, но в уголках губ дрожала невыраженная тревога.

— Дочь… пока никого нет… – Она еще раз огляделась. Настороженный взгляд скользнул по кустам, по тропинке, по стене дворца, словно она ожидала, что из тени вот-вот кто-то вынырнет.

И тогда – неуклюже, резко, с движением, которое выдавало ее напряжение – она сунула руку в вырез платья и извлекла сложенный вчетверо клочок бумаги. Край был потемневшим, будто его мяла сотня ладоней. Я напряглась. Пальцы сами потянулись – осторожно, как будто в этом кусочке папируса скрывался яд.

— Что там? – спросила я почти шепотом. Жажда узнать, что там написано, и страх боролись друг с другом, как зверь и гладиатор на арене.

Мама шагнула ближе. Ее лицо вспыхнуло жаром, в глазах плескалась мольба.

— Послание от отца, – выдохнула она с таким напряжением, будто передавала всю значимость момента.

Меня пронзила невидимая игла. На миг все исчезло – сад, мама, воздух из легких. Только слова. Послание от отца. Мысли оплавились, чувства смешались в грохочущий гул.

Руки затряслись. Я развернула листок.

Буду ждать в Лептисе, дочь.

Отец

Все внутри меня обрушилось. Огонь и лед, гнев и слабость.

Я уставилась на слова – буквы плясали перед глазами. Его почерк. Корявый, наклоненный. Живой.

Я подняла взгляд на мать. В груди поднималась буря – разочарование, надежда, злость, неверие.

— Поезжай, дочь. – Голос ее вдруг стал острым, как натянутая струна. Она схватила меня за руки – крепко, с силой, неожиданной для уставшей женщины.

Я резко отпрянула, сама не понимая почему. Меня охватил гнев.

— Прошу тебя! – закричала она, отчаяние прорвалось наружу. Ее пальцы дрожали.

— Откуда у тебя это? – Я смотрела на нее, и сердце отказывалось принимать простое объяснение. Все во мне кричало: не верь.

— Твой отец отправил меня сюда. Он не предавал нас!

В ее глазах была настоящая боль. Губы задрожали. Слезы проступили, заливая морщинки у переносицы.

— Лоллиан… Он пытался его защитить… но…

Голос сорвался. Мама всхлипнула, уткнулась в ладони, как маленькая девочка. Ее плечи затряслись. Внутри меня что-то рухнуло. Я разбилась, как глиняный сосуд, ощущая, как сгорает надежда и уголья скорби обжигают изнутри.