Книга Латтанский трон, страница 67 – Екатерина Парканская

Волосы Хенсы – яркие, огненные, словно факел святилища – колыхнулись от ночного сквозняка. В ее безумных глазах не было ни страха, ни сомнения. Только решимость, та, что приходит, когда назад пути уже нет. Она кивнула мне, давая понять, что на моей стороне.

А моя мать… Она смотрела на меня так, будто видела одновременно и своего ребенка, и своего палача. Зачем. Зачем она попыталась бежать?

— Предатель! – проревел царь из глубины главной комнаты святилища. Голос его был булькающий, звонкий, я так и видела, как он брызжет слюной.

Я дернулась. Имя вырвалось, прежде чем я смогла его удержать:

— Хафра!

Все во мне рванулось к нему. Я метнулась к наосу, не чувствуя ног, воздуха, тела. Только биение сердца в горле. Только жар.

Я бежала. Я не знала, что под ногами – гладкий ли пол, капли ли крови, пыль ли, камень. Все слилось в одно темное пятно. В моей голове было только имя, что билось в висках, как заклинание, как просьба, как мольба.

Хафра. Только бы он был жив.

По щекам текло что-то – то ли кровь, то ли слезы, то ли и то и другое вместе. Все было неважно. Только бы он… Только бы он…

Я ворвалась в святая святых с таким яростным вихрем, будто боги услышали меня и шли за мной по пятам. Первое, что я увидела, был хопеш. Он валялся на полу, у подножия наоса. Лезвие – все в крови. Царь лежал рядом. Его лицо застыло в ужасающем изумлении, рот был приоткрыт. Глаза – стеклянные, немигающие. Он умер быстро, но не без осознания происходящего.

Я еще не успела вдохнуть, как увидела Хафру.

Он стоял, тяжело дыша, с руками, сжатыми в кулаки – один из них поднят. И прежде чем я осознала, что происходит, он с силой ударил жреца в висок. Удар был такой сильный, что Менхеперра свалился, не успев вскрикнуть – с хрустом, с глухим, неприятным звуком. Он рухнул прямо в брызги крови царя.

Тишина. Священный наос был окровавлен. Стены храма как будто впитывали происходящее, молча, сурово. Всем павшим здесь молитвы Амону не помогли.

Мы замерли. Он и я. На мгновение. Или вечность.

Мы смотрели друг на друга, не узнавая, но и не опуская взгляда. Как будто если кто-то один моргнет, то второй исчезнет без следа. И когда он шагнул вперед, я сразу сорвалась с места, спрятавшись в его объятиях.

От него пахло кровью, потом, смертью. Как и от меня. Тогда, в этом чужом храме, где валялись тела высокопоставленных масерцев и застыло время, я заплакала.

Слезы полились из меня рекой, как воды Хапи, когда Хнум поднимает свою ногу и перестает задерживать поток в верховьях реки во время засухи. Хафра погладил меня по голове, отчего мои рыдания стали громче. Я уткнулась лицом в его шею и рыдала – не за сестер, не за свою мать, не за убитого царя, не за то, что нас ждет дальше.

Я плакала за себя.

За ту себя, которую уже не вернуть.

Ночь еще не ушла окончательно, но в густом мраке уже зарождался бледный отблеск рассвета. Воздух на площади был густ от пыли, поднимающейся с земли под ногами стражи и почитательниц Амона. Шелест тростника и хриплое дыхание людей, выглядывающих из домиков, звучали как предвестие великого потрясения. Второго за сутки.