Книга Латтанский трон, страница 108 – Екатерина Парканская

– Она плакала. Долго искала, зачем жить, если единственного, кто видел ее душу, больше нет. Потом Троя пала. Ее отца, царя Приама, убили прямо у алтаря. Поликсена рыдала над его телом и вместе с ней плакала вся Троя. Она потеряла всех мужчин, которые были ей дороги. Тогда Неоптолем, сын Ахилла, посмотрел на нее и не поднял меча. Он сказал: «Она – последняя из крови троянской, и сердце мое ведет не к мести, но к искуплению». – Я сделала короткую паузу, давая словам осесть в воздухе. Затем продолжила:

– Но тогда явился ему Ахилл. Призрак, тень, голос в голове. Он сказал: «Пусть прольется кровь троянская на могиле моей. Пусть дева, незапятнанная, Поликсена, сойдет в Аид в мою честь». Неоптолем задрожал. Он шептал: «Но она невинна! Я могу пощадить ее!» Тогда Поликсена подняла голову. Взгляд ее – острее клинка. Голос – тверже меди. И она сказала: «Я сама хочу этого». Мать ее рыдала. Гоплиты отворачивались. Неоптолем сжимал рукоять меча, но не поднимал его. А Поликсена взошла на могилу Ахилла. Сама расправила одежды. Открыла грудь. И сказала: «Да будет моя смерть даром, а не пощечиной». Меч опустился, и она замолчала.

Я тоже притихла. Даже свет в комнате стал будто тусклее.

– Позже, – закончила я, – Неоптолем долго сидел на том же месте, отвернувшись от заходящего солнца. И с того дня не улыбался.

Amor et mors eadem manu^[35].

Я опустила взгляд на брата. Он уже давно задремал, так и не узнав концовки. Может, в его сне она оказалась счастливее.

— Surgite, tyrones!^[36] – раскатился чей-то бас, глубокий, как бой тимпана.

Рука Джеди, на которой я уснула, дрогнула; я поднялась, протирая глаза. Первая утренняя полоса света пробивалась сквозь открытый вход в шатер и разрезала сумрак. На щеках Джеди отросла легкая щетина – смешная и трогательная, если забыть, где мы находились.

— Пять минут на сборы! – продолжал тот же голос. – У выхода получите обмундирование и cālīgae^[37]. Переодеться – бегом!

Казарма вспыхнула движением. Вдоль рядов, где еще минуту назад дремали полсотни мужчин и пара женщин, поднялась мгновенная буря: скрежет ремней, лязг пряжек, короткие шепоты на латтанском, аштерретском и масерском. Каждый знал свое место: пожилые воины – лица изборожденные, загорелые – двигались неторопливо, но безошибочно. Рядом вертелись новобранцы: худые юнцы по большей части из окраин Аштеррета, всполошенные парни из Сабраты, один рыжеволосый непонятно откуда – его светлые глаза метались по сторонам, будто он проснулся в клетке. Он чем-то напомнил мне Хенсу.

Мы с Джеди встали в очередь за обмундированием. Она змеей тянулась к двум фигурам в форме, которые бросали на вытянутые руки кожаные нагрудники. Их движения были четкими и быстрыми, так что наш черед подошел скоро.

— Вот тебе и доброе утро, – буркнул Джеди, отходя с формой в руках.

Мне в руки сунули loricae muliebres^[38] – удивительно, что они нашлись. Такие нагрудники встречались редко: в Роуле их изготавливали по личному приказу отца, для моих тренировок в сферистериуме.

Мы вернулись к своим кроватям, чтобы переодеться. Никакого личного пространства, но мне было все равно. Кожа доспеха была прохладной. Затягивая пряжки, я разглядывала остальных. Единственная женщина, помимо меня: высокая, сухощекая, с выбритым затылком и темными символами на лодыжках, шее и груди.