Книга Другой Путь, страница 49 – Владимир Бабкин, Виталий Сергеев

Она поднялась по лестнице, одной рукой опираясь на перила, а другой… Другую я не видел, она закрывала полусогнутую правую руку собой. Она ушла не обернувшись. Я заметил, что навстречу ей вышла мать. Они чуть постояли друг напротив друга и обнялись.

Я закрыл дверь.

Прости, девочка, я сделал для тебя и твоих родителей все, что смог.

— В Итальянский дворец! – крикнул я кучеру. – Трогай, Ларс, трогай!

Страница перевернута. Дома ждет Катя и куча дел. Сегодня Ломоносов добрался до открытия азота. Надо лично присутствовать. Чтобы он на радостях мне дворец не спалил.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ДОМ ПОСЛАННИКА БЕСТУЖЕВА. 23 августа 1743 года

Анна со вчерашнего вечера не находила себе места. Дочь умчалась, как только закончилось время «домашнего ареста». Точнее вечером следующего дня после казни. Сутки она отходила после лицезрения палачей. То еще зрелище, в ее положении.

Вытянутые суставы еще крутило. К дождю, наверно. Впрочем, он на этих болотах каждый день. Потому она и присела у окна в прихожей и чуть его приоткрыла. Рядом Фонтанка, и свежий ветер навевал спокойствие. Тщетно. Она ждала уже часа два. Сердце, в унисон костям, предательски ныло.

Но вот и карета цесаревича.

Дочка вылетела из нее как птица, но стала замедлять шаг, взбираясь по ступеням.

Анна Гавриловна тоже поторопилась к двери.

Настя подняла глаза на последней ступеньке.

Встала. Остановилась. Будто хотела оборотиться.

Бестужева тревожно и вопросительно смотрела на дочь.

Та подняла глаза с застывшими в их уголках слезинками.

Анна приподняла голову.

Настя едва прошептала, слегка поводив своей головкой из стороны в сторону:

— Он не заметил.

Всхлип.

Вздох.

Новый молчаливый вопрос поднятием головы.

Качание головы в ответ.

Выдох.

Мать едва развела руки для объятий.

К ее груди тут же, беззвучно плача, прижалась дочь.

— Поплачь, поплачь девочка, – ободрила ее Анна, мягко притянув у талии к себе, – ты все, все правильно сделала.

— Потому что иначе бы раньше успел Лесток, – бессвязно прошептала старые оправдания Настя.

— Да, и это тоже, – ответила графиня Бестужева и, прижимая к себе, повела дочку в дом.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 1 сентября 1743 года

Сегодня в России, да и в Швеции с Англией, календарно началась осень. Неделя прошла, как графиня Ягужинская к отчиму в деревню уехала. Но куча дел и Катя не оставляли мне времени о ней вспоминать. Может, когда-нибудь и встретимся. На балу. Или в одной постели. На ночь. Фавориткой и женой моей ей не быть, а остальное… как знать. Времена нынче куртуазные, да они всегда такие.

Катерина Платоновна у меня умница – и по дому поспевает, и меня обслужить, и опыты химические на бумагу у Ломоносова записать. Красивым почерком. Спросил, откуда он у нее такой красивый? Гувернантку-то я ей нанял в прошлом месяце. Крепостной! Гувернантку! (Ах-хринеть, честно говоря!) Но та решительно не знает, чему ее учить. Прямо как со мной год назад у Штелина было. Но Катя не попаданка. Я проверял. С пристрастием. Так что пришлось расспросить ее внимательнее.

— Так бабушка у меня грамотная была, она деда всех своих потомков и зятьев научила, – разъяснила она.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Может, не о том я спрашивал раньше? Надо было именно бабкой интересоваться?