Онлайн книга «Другой Путь»
|
— Может быть визит? — Я не знаю, государь. Но смею допустить это. — С чего вывод такой? — Приезжал от Матушки ее младший гоф-чай-шенк. Поболтали о рецептах, о том о сем. Он и сказал, что государыня повелела, чтоб не далее, как послезавтра выезд и ее экипаж были готовы выехать в столицу. Ну, я и подумала, да простит меня барин, что очень вероятно, что на пути в Зимний Матушка может заехать к вам, барин. Вот и распорядилась пополнить запасы. — Правильно. Спасибо, Катюш. Матушка сегодня на похоронах Бестужева-Рюмина. Петра Михайловича. Отца отчима Насти Ягужинской и вице-канцлера. Мне велено там не быть. Не очень-то и надо. Старика я не знал. Приближаться к Насте мне не велено. Как и ей ко мне. Катя обстоятельно рассказывала новости, слухи, дела в хозяйстве. Екатерина довольно свободно распоряжается выделенными мной на хозяйство деньгами. Я туда стараюсь не влезать. В конце концов, во главе служб всего дворца стоит человек, которого поставила сюда Матушка. А мой походный двор – шесть человек. Восемь, если жену Ломоносова с ее братом считать. Впрочем, Итальянский дворец все больше становится каким-то филиалом или обособленным подразделением Санкт-Петербургской Академии наук. И далеко не все появлением этого филиала в этой Академии довольны. Деньги и слава идут мимо кассы. Какой немец это стерпит? Но я, в понимании шумахеров и винстгеймов, – тоже немец. Да еще и кронпринц. Дворец это мой и «филиал» Академии мой. Так что, по донесениям, академики о сем сильно не вякают. Знают: открыв рот лишний раз, можно попасть под закон «Об оскорблении величества». Тут уж как повернуть дознание. Особенно на фоне дела лопухинского. Суд будет на днях. Приговор ждут жестоким. Но Матушка у нас богобоязненна и не будет лишние зверства чинить. Так что жду перед казнью заговорщиц и их подельников помилования. Неполного. Надеюсь только, что языки рвать не будут и плетками женщин бить. А мужиков? Так здесь в армии и офицеров по Уставу могут отстегать. Нам не рожать. Потому терпеть положено. Как приду к власти, надо будет эти зверства прекратить. Расстрела и карцера для прочистки мозгов довольно. А толпу я и без казней найду чем повеселить. Или на чем повесить. В общем, хлеба и зрелищ. Как и всегда. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. БОЛЬШАЯ ПЕРШПЕКТИВНАЯ УЛИЦА. 23 августа 1743 года От самого моего дворца мы с Настей ехали молча. Все было сказано. Все было кончено. Позавчера состоялась публичная казнь очередных заговорщиков. Ну не то чтобы казнь… Императрица снова явила всем свою милость. Той же Лопухиной за ее треп даже язык не вырывали, а лишь одну ноздрю порвали да плетей дали. Степана Васильевича лишили всего, секли и вырвали обе ноздри. Сына же Ивана тоже секли и резали ему язык. Выслали Лопухиных всех на пожизненную. Якутск. Или в Селенгинск, кажется. Я не вникал. А матери Анастасии даже кнутов не досталось. «Прошла свидетелем». Но на дыбе ей все же пришлось повисеть. Ушаков попросил Матушку за беременную Софию фон Лилиенфельд. Императрица было вскинулась, что там дел наворотила, а теперь животом прикрывается, но, глядя на мои и Ушакова глаза, остыла. «Жеребую, не трогать! – так тогда Матушка решила. – А как родит – сечь!» Еле потом экзекуцию на полгода после родов отсрочить упросил. Дочерям Лопухиной незамужним досталась ссылка по дальним мызам. Офицеров разжаловали, лишали состояния и тоже ссылали в Сибирь или отправляли рядовыми на флот или в полк. По-вегетариански в общем. Но Настю с непривычки тогда чуть не стошнило. Стояла она с семьей поодаль, я всего не видел. Матушка ее ко мне, пока шел сам суд, не пускала. А вчера смилостивилась. Наверное… Не думаю, что Настя стала бы, сбегая ко мне, ее злить. |