Книга Мясная лавка, страница 124 – Джуно Доусон

Это приятно. Я знаю, что это неправильно, именно поэтому сердце колотится так, что, видимо, сломает мне ребра. Я даже не помню, чтобы когда-нибудь так дико нервничала. Это одновременно и взлет под облака, и падение.

Насколько же низко ты можешь пасть?

Я притягиваю Уэсли к себе, его рука пробирается под мой халат. Меня бьет дрожь. Я ложусь на спину и как будто впервые за несколько недель снова подключаюсь к собственному телу.

Я позволяю себе чувствовать все, что происходит: где его руки… где он меня целует… и это покалывание по коже.

Поцелуи становятся все более жадными, страстными, и я уже не смогу остановиться.

Да я и не хочу останавливаться.

Меня саму это удивляет, но я хочу, чтобы он был во мне.

Я не думаю ни о чем. Просто делаю – и все.

Всё и все выглядят по-другому, когда всходит солнце. Комната больше не кажется эротичной и изысканной. Она похожа на то, чем является, – на гостиничный номер, где смятое постельное белье, раскиданная одежда, да и пахнет неважно – телами и утренним несвежим дыханием. Проснувшись, я минут двадцать лежу без движения. Руки и ноги Уэсли обвились вокруг меня так, что я щекой чувствую его утренний стояк.

Ой, черт.

Каким местом я вчера думала?

Голова раскалывается, во рту будто кошки нагадили.

Шевельнувшись, я бужу Уэсли.

— Привет. – И он придвигается ко мне. – С добрым утром.

Я отскакиваю.

— Мне надо идти.

Схватив халат и свое платье, скрываюсь в ванной. Там я запираюсь. Сижу на унитазе, пряча лицо в ладонях.

Черт.

Как же мне паршиво-то, эта вина, наверное, меня убьет. Интересно, кто-нибудь умирал вот так, от чувства вины?

Через некоторое время раздается осторожный стук в дверь.

— Яна? С тобой все в порядке?

— Да, – вру я, а у самой такое чувство, как будто сейчас вырвет. Желудок подкатывает прямо к горлу. – Я… гхм… мне надо срочно вернуться к себе. Не могу же я ехать на съемки в платье от Saint Lauren, правда?

— Почему бы и нет.

Я выкручиваю краны на полную мощность, чтобы не слышать его голос, и стою, склонившись над раковиной, пока тошнота не проходит. Какая же я идиотка. Я, конечно, пью таблетки, но мы даже презерватив не использовали. Я даже начинаю хихикать как дурочка при мысли о том, как ищу по всему Токио таблетки, которые пьют «после того», но тут же прекращаю при мысли, что могу привезти домой сувенир в виде хламидиоза.

Что ж такое, полная засада.

А где мои трусы? Великолепно. Просто восхитительно. Я натягиваю платье.

Подхожу к зеркалу. Ну и вид, кошмар какой-то. Я сделала ужасную вещь, и вот расплата – выгляжу как ведьма. Все мои прегрешения написаны на лице.

Как я расскажу обо всем Ферди?

Потому что я это сделаю.

Я обязана.

И после этого между нами все будет кончено, а как еще?

Я чувствую боль, настоящую боль между ребрами, как будто меня пырнули ножом. Изо рта вырывается громкий всхлип, я не успеваю его подавить.

Чудно́, в песне^[54] сказано, что любовь причиняет боль, но я всегда считала это выражение абстрактным, эмоциональным. Не-а, это самая настоящая, физическая боль. Я принимаюсь реветь. Опускаюсь на пол рядом с унитазом и беззвучно заливаюсь слезами, зажимая рот рукой.

— Яна? Ты выходить-то собираешься? А то я уже начинаю беспокоиться, – снова подает голос Уэсли, когда проходит уж я и не знаю сколько минут. Я вытираю глаза туалетной бумагой. Выползаю из ванной и начинаю разыскивать свои трусы. Стараясь при этом не смотреть ему в глаза.