Книга Инвентаризация чувств, страница 51 – Анастасия Рафаенко

— Простите, — говорит Игорь. — Я не планировал сразу об этом. Просто здесь все ее.

— Не нужно извиняться.

Игорь смотрит на меня с легким удивлением, будто ожидал неловкости, смены темы или бодрого «надо жить дальше». Не получает, и, кажется, из-за этого позволяет себе продолжить. Мужчина рассказывает о Нине не специально, — это происходит, как вода находит щели: сначала одно воспоминание, потом другое, потом он возвращается к настоящему, потом снова соскальзывает туда.

— Она была историком, как и я. Только занималась средневековой Европой, а я — Россией девятнадцатого века. Мы спорили про методологию лет пять, прежде чем перестали спорить по другой причине.

Игорь почти улыбается.

— Нина говорит, что я слишком люблю документы и недостаточно люблю людей. Что история — это не документы. История — это люди, которые оставили документы.

— Она была права?

Игорь думает. Не изображает размышление, как Максим, а действительно уходит внутрь вопроса.

— Наверное. Я стал лучше понимать это после, когда документы остаются, а человека нет. Тогда начинаешь думать, что на самом деле остается.

Я держу чашку обеими руками. Тепло керамики приятно давит на пальцы. Во мне по старой привычке поднимается деловая часть. Можно посоветовать психолога, группы поддержки, книгу про проживание горя, особый режим прогулок или список маленьких действий на день. Я почти вижу таблицу: «мероприятия по восстановлению». Сроки. Ответственные. Ожидаемый результат. И впервые не заполняю ее. Человек передо мной не проект. Чужое горе нельзя починить. Его можно только не ронять, если тебе дали подержать.

— Нина любит это кафе за то, что здесь не нужно ничего делать, — говорит Игорь. — Можно просто сидеть. Она всегда мне говорит: «Игорешь, ты даже отдыхаешь методично». — Игорь усмехается краем рта. — Была права и в этом тоже.

— Вы скучаете по спорам, — говорю я.

Не вопросом. Игорь смотрит на меня.

— Да. По спорам. По ее голосу на кухне. По тому, как она двигала сахарницу вечно не туда. По тому, что она замечала во мне то, что я сам не видел. Странно: когда человек, который тебя знает, уходит, ты будто перестаешь быть виден. Даже себе.

Я думаю об этом. Быть видимой. Не «хорошо выглядеть». Не «производить впечатление». Не «ты такая умная». А быть известной кому-то настолько, чтобы этот кто-то замечал в тебе то, что ты сама пропускаешь. Я всю жизнь хотела, чтобы меня любили. Но, может быть, сначала я хотела, чтобы меня просто увидели. Без заключения. Без счета. Без функции.

Игорь ставит чашку.

— Простите. Я, наверное, ужасный собеседник. Вы пришли на… как сейчас говорят… свидание, а я рассказываю про умершую жену.

Я смотрю на него.

— Вы честный. Это редкость.

Игорь молчит секунду, потом кивает, будто принял не комплимент, а справку.

— Большинство людей говорят, что мне пора двигаться дальше. Разными словами. «Она бы не хотела, чтобы ты страдал». «Ты еще молодой». «Два года прошло». Как будто у горя есть норматив.

Игорь смотрит на кольцо. Большим пальцем проводит по потертому краю.

— Я понимаю, они хотят как лучше. Просто мне от этого не лучше.

— Горе — не сломанная кость, — говорю я. — У него нет срока срастания.

Мужчина поднимает глаза и долго всматривается. Внимательно, как на фразу в книге, которую хочется не пропустить.