Книга Использованная жена дракона. Дети без имени, страница 8 – Майкл Скофилд

Соль въедалась в кожу глубже, чем родовые клятвы.

Ирсена знала это точно.

Клятвы можно было сжечь, разорвать, вычеркнуть из книги, назвать ошибкой писаря или решением совета. Соль же оставалась. Она оседала на пальцах белесым налетом, собиралась у ногтей, сушила губы, делала воздух Рахша жестким и честным. Здесь никто не притворялся, что боль пахнет розовой водой и благородством. Здесь боль пахла ожогами, потом, мокрой шерстью, горячим камнем и соляной пылью.

В лечебной лавке у Ирсены с утра было тесно.

Третий шахтер за час сидел на низкой скамье у печи и держал обожженную руку так, будто не знал, оставить ее при себе или отдать кому-нибудь другому. Кожа на запястье вздулась темными пузырями. Обычный огонь так не ел. Значит, в нижней шахте опять тронули старую жилу с подземным жаром.

— Говорила же, не лезть к синему камню без мокрых повязок, — сказала Ирсена, не повышая голоса.

Мужчина виновато скривился.

— Нам платят за мешок, госпожа Варр, а не за осторожность.

— Еще раз назовешь меня госпожой — промою рану рассолом без трав.

Он попытался улыбнуться, но вышло плохо.

— Ирсена.

— Лучше.

Она срезала обугленный край рукава, промокнула рану настоем горького корня и положила сверху прохладную мазь. Шахтер зашипел, откинул голову, но не дернулся. В Рахше дети раньше учились терпеть боль, чем читать.

Ирсена работала быстро. Четко. Без лишней жалости, потому что жалость в таких местах оскорбляла не хуже милостыни. Она могла перевязать руку так, что мужчина через неделю снова возьмет инструмент. Могла вытащить осколок соли из глаза. Могла остановить жар в легких у тех, кто слишком долго дышал белой пылью. За это ее уважали.

Не любили открыто.

В Рахше вообще осторожно любили чужаков.

Но уважали.

И этого было достаточно.

— Два дня не спускаться, — сказала она и закрепила бинт узлом. — Повязку менять утром и вечером. Мазь у Ниши на полке, не у меня. Заплатишь ей тремя медяками, не мне.

Шахтер посмотрел на ее руки. Тонкие, сильные, с белыми следами соли и травяными пятнами у пальцев. Руки женщины, которая явно родилась не в таком городе. Люди часто замечали это в первые месяцы. Потом перестали спрашивать.

В Рахше у каждого была причина не говорить о прошлом.

— Спасибо, Ирсена, — сказал он.

— Следующий.

Дверь скрипнула, впуская внутрь порыв ветра с улицы. Соляная пыль прокатилась по полу легкой белой змейкой. На пороге появилась Ниша — девочка двенадцати лет, худая, с двумя толстыми косами и лицом человека, который считает себя старше всех присутствующих.

— Там еще двое с ожогами и один с рассеченной бровью, — сообщила она. — И госпожа Меррах принесла банку смородины, сказала, вы опять не берете деньги с ее мужа.

— Ее муж вчера принес мне полмешка угля.

— Она сказала, что это за прошлый месяц.

— Значит, возьми смородину.

Ниша нахмурилась.

— Вы же не любите сладкое.

— Дети любят.

У девочки лицо смягчилось.

Всего на миг.

При детях Ирсены даже самые колючие люди Рахша становились чуть тише, хотя никто не знал, почему. Эймар и Саяна умели входить в комнату так, будто приносили с собой чужое небо: мальчик — молчаливое, серое, внимательное; девочка — грозовое, готовое вспыхнуть от одного неверного слова.

— Они у старого колодца, — сказала Ниша. — Саяна опять спорит с сыном кузнеца.