Книга Беглая целительница для дракона, страница 113 – Виктория Серебрянская

После завтрака, который оставил после себя горькое послевкусие, я вернулась в лазарет. Тильда и Марта уже закончили уборку. Раненых, требующих постоянного присмотра, не осталось: последние двое, лечившиеся дольше всех, ушли в казармы еще вчера. И к счастью, никаких несчастных случаев в крепости не случалось. Так что как лекарь, я осталась не у дел.

Пустые койки со свежевыстиранным, хоть и сероватым от заношенности бельем, выглядели странно. Непривычно. Как оказалось, я успела едва ли не сродниться с тяжелым дыханием и стонами раненых. И теперь тишина лазарета казалась мне искусственной, словно декорация в театре.

Тильда и Марта, ставшие моими постоянными помощницами, постарались на славу: полы были выскоблены до белизны, на полках не было ни пылинки, а инструменты сияли начищенной медью. Но эта стерильность пугала. Пока здесь царил хаос, пока я металась между больными, у меня был «профессиональный щит». Работа не давала возможности думать о глупостях, выматывая до такой степени, что я приходила к себе в комнату, падала на кровать и проваливалась в черноту сна без сновидений. А теперь, когда лазарет превратился в безупречно чистый зал ожидания, я оказалась беззащитной перед собственными мыслями. Запах крови выветрился, уступив место запаху свежевыстиранного белья и резкому, горькому духу сушеной полыни, который теперь казался мне запахом тревоги. И сомнения и страхи нахлынули с новой силой.

Я пыталась занять себя делами. Проверила запасы мазей — их было достаточно. Пересчитала бинты. Перебрала пучки сушеной ромашки и мать-и-мачехи. Просто так, чтобы руки не бездельничали. Но мысли упорно возвращались к де Веру. Его поклон стоял перед глазами, как холодный росчерк пера на смертном приговоре. Что он делает сейчас? Сидит в своей башне? Пишет очередное донесение? Или уже успел «обработать» Марту?

Бывшая камеристка весь день старательно избегала моего взгляда, забившись в самый дальний угол лекарской. Она перебирала ветошь с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела ее жизнь, но я видела, как подрагивают ее плечи. Яд сомнений и ложных надежд, впрыснутый Арманом, бесспорно пустил в ней глубокие корни. И я не знала, как выкорчевать этот сорняк, не погубив саму женщину.

К середине дня я совсем извелась. Находиться в четырех стенах стало невыносимо. Безделье сводило с ума, стены давили, а запах трав начал казаться удушливым.

— Крэй, пойдем на воздух, проветримся, — позвала я, отбросив в сторону пустой мешочек из-под трав. — Иначе я здесь с ума сойду от тишины.

Ветеран, неизменно сидевший на своем табурете у входа, молча поднялся. Я накинула теплый плащ, и мы вышли во двор.

День давно уже перевалил за полдень, скоро должен был начаться обед. Но на улице все еще сияло солнце. Снег продолжал таять, превращая расчищенные дорожки в зеркальные ленты, по которым весело бежали ручьи. Отовсюду неслось звонкое: «Кап-кап». Это стекали капли с подтаивающих крыш и сосулек. Воздух был необычайно мягким, почти ласковым.

Сама не знаю зачем, но мы поднялись на одну из площадок западной стены. Отсюда открывался просто замечательный вид на горы: величественные, ослепительно белые под ярким синим небом. Хребет казался спокойным и мирным, словно и не таил в себе никакой угрозы.