Книга Благотворительница, страница 68 – Наталья Шнейдер

Слово повторялось так часто, что через некоторое время стало казаться не названием учреждения, а диагнозом.

Где-то в доме прозвучали шаги. В коридоре негромко переговаривались. За окнами вечер понемногу сгущался, делая комнату темнее, а буквы — злее. Я потерла переносицу и подумала, что, если долго смотреть в тринадцатый том, тринадцатый том начинает смотреть в тебя.

Причем без малейшей симпатии.

Я подтянула к себе чистый лист. Подписала сверху: «Приют. Законные возможности частной помощи». Посмотрела на эту фразу, зачеркнула слово «законные» и написала ниже: «Не попасть под самоуправство, не подставить Анфису Петровну, не отдать деньги в Приказ».

Вот теперь заголовок хотя бы напоминал правду.

Я успела выписать три вопроса к Андрею Кирилловичу, два — к Покровской и один, совершенно неприличный, к мирозданию в целом, когда в дверь тихо постучали.

— Войдите.

На пороге появилась Марфа.

— Барыня, к ужину зовут.

Я посмотрела на раскрытый Свод, на исписанный лист, на карандаш, оставивший на пальцах серые пятна, и вдруг поняла, что ужасно хочу есть. Не символически, не «надо поддерживать силы», а самым простым, телесным и потому почти счастливым образом.

— Иду.

Тринадцатый том остался на столе раскрытым, всем своим видом обещая, что после ужина мы продолжим.

Разумеется, продолжим. Некоторые виды пыток тем и отличаются от развлечений, что к ним неизбежно возвращаются.

Генерал Вранов, судя по всему, был человеком деятельным. Весь день он пробыл где-то вне нашего дома и вернулся к вечеру с отменным аппетитом и готовностью поддерживать светскую беседу в благодарность за гостеприимство, ему причиненное. Выглядел он как человек, наслаждающийся хлебом насущным после дня трудов, хотя труды эти наверняка были не физические.

Андрей же… Тени под глазами, которые я заметила утром, выглядели еще гуще, но улыбка оставалась вежливой, и на реплики генерала он отвечал с той легкостью, которая выдавала долгие годы практики не то в светских беседах, не то в сохранении лица. Впрочем, для губернатора разница, судя по всему, была чисто теоретической.

И только по тому, как чуть замедлились — одновременно став короче и точнее — его движения, становилось понятно, что рабочий день, последовавший после рабочей ночи, вымотал его окончательно. Готова была поспорить: он с куда большим удовольствием потребовал бы подать ужин в кабинет или в спальню, поел бы свою постную пищу наедине с самим собой без светских экивоков и рухнул в постель до утра.

А вместо этого приходилось говорить о «Сне Обломова», вышедшем в «Современнике» и только что добравшемся до провинции, как всякая столичная мысль: слегка остывший, но все еще пригодный к подаче. Весь Петербург, кажется, успел его обсудить, а теперь и в Светлоярске рассуждали о русской лености, помещичьих привычках и вреде чрезмерно мягких перин.

— Теперь всякий человек, позволивший себе прилечь после обеда, рискует быть обвинен в нравственном падении, — заметил Вранов.

— Не думаю, что нравственное падение начинается с дивана, — покачал головой Андрей. — Но диван, вероятно, охотно предоставляет падению удобное место.

Я подавила усмешку. Если бы оба знали, какую культурную карьеру сделает этот диван, наверняка говорили бы о нем с большим почтением.