Книга Благотворительница, страница 71 – Наталья Шнейдер

Корсет наконец сдался. Я вдохнула полной грудью и на мгновение даже прониклась к жизни нежностью. На очень короткое мгновенье, потому что завтра с утра надо будет напомнить Андрею про обещанную выписку из приютских учетных книг, а заодно испросить его аудиенции как губернатора и до того, как мне ее разрешат, продумать вопросы — очень аккуратные вопросы, за которыми не просматривалось бы нежелание делиться с приказом благотворительными деньгами. Чтобы получить хотя бы часть нужных ответов до того, как Андрей поймет, что у меня на уме — а он поймет, к гадалке не ходи. Еще завтра нужно будет съездить к отцу Павлу, и разговор тоже обещает быть непростым.

Нет, свод законов подождет. Спать. Завтра мне понадобится свежая голова.

— Можешь идти, — сказала я, когда пеньюар укрыл мои плечи. — Если будешь нужна, позову.

Я взялась за щетку. Вообще-то причесывать мне волосы тоже было задачей горничной, но эти четверть часа перед сном давали мне возможность выдохнуть, а повторяющиеся, почти ритуальные движения позволяли успокоить мысли.

В дверь постучали. Коротко, однако так, что было понятно: дверь пока закрыта, но разговор уже начался.

— Да.

Дверь открылась. Андрей Кириллович шагнул в комнату. В руках — папка, перевязанная тесемками.

Мне захотелось завизжать — так, будто сейчас мне под нос подсунут не документы, а живую мышь. Что бы ни было в той папке, я не хотела разбираться в этом сейчас!

Но вместо того, чтобы протянуть мне бумаги, Андрей замер в шаге от меня.

— Где ты на самом деле была сегодня после приюта?

Некоторое время я просто смотрела на него. Нет, день определенно следовало заканчивать раньше. Желательно на том месте, где Вересаева велела мне замереть и ветер красиво трепал подол. Все, что случилось после, явно было лишним.

— Андрей, ты всерьез полагаешь, будто сегодня на Волге из фотоаппарата выскочил Роман Петрович?

— При чем тут Роман Петрович?

— А кто при чем? Екатерина Павловна? Мальчишка с сумкой? Березка?

— Какая к… — Он медленно выдохнул. — При чем тут березка? Я говорю о фотографии.

— О фотографии?

— О невозможной фотографии, Анна.

— Невозможной? — оторопела я. — Что невозможного в обычном физико-химическом процессе?

— Обычном? — усмехнулся он. — Возможно, ты объяснишь мне его, если он такой обычный?

Я открыла рот и тут же снова его закрыла.

Начинать речь с фразы «фотоны света высвобождают электроны в не-помню-какой-именно соли серебра, и эти электроны восстанавливают атом серебра, осаждая его в виде чистого металла» явно не следовало. Во-первых, все это я изучала в школе на уроках физики. Было это давно — господи, как же давно! — и именно из-за этой давности я не могла быть уверена, что помню правильно. Во-вторых, и в-главных, я понятия не имела, когда открыли фотоны. И электроны. В-третьих, спорить с инженером о процессе, который я помню на уровне «свет, серебро, проявитель, закрепитель», — однозначно сесть в лужу.

А сидеть в луже я не любила. В переносном смысле, пожалуй, еще сильнее, чем в прямом. Годы не те.

— Некоторые серебряные соли чувствительны к свету. Под его влиянием из солей осаждается серебро. Это физика, насколько я понимаю. Потом пленку… в смысле, пластинку, на которую попал свет, обрабатывают раствором, который усиливает это осаждение, и таким образом изображение проявляется. Это уже химия.