Книга Благотворительница, страница 74 – Наталья Шнейдер

Пока девушка не замужем — она милая пустоголовая барышня, главные добродетели которой — скромность и послушание родителям. В присутствии мужчины ей нужно сидеть, потупив взор, смущенно улыбаться и восхищенно внимать всему, что он скажет, — даже если говорить он будет редкостную чушь. Но стоит ей выйти замуж…

— Ну да, — сказала я. — Барышня по определению дура. Но стоит ей выйти замуж, как от нее начинают ожидать женской мудрости, ответственности, умения держать под контролем дом, прислугу, карьеру и репутацию мужа, свои нервы и чужие секреты. Не иначе все эти умения передаются половым путем в первую брачную ночь.

Упала тишина. Нет, не повисла, а именно упала — разом, будто утяжеленное одеяло накрыло собой комнату и нас обоих.

Андрей не переменился в лице. Если бы он вспыхнул, заорал, хватил кулаком по столу, даже швырнул в меня папку — было бы легче. Обычная ссора, обычная человеческая глупость, или оскорбленное самолюбие, или… Или тысяча других обычных вещей, после которых можно было чувствовать себя правой, а его считать идиотом.

Он просто стоял и смотрел на меня. Долго. Потом очень аккуратно положил папку на стол. Расправил край, который только что смял. Провел пальцами — раз, другой. Будто лейкопластырь разглаживал, делая перевязку.

— Ты совсем стыд потеряла, — сказал он наконец.

Я могла бы ответить, что во времена моей юности говорили «стыда нет — иди в мед», так что у меня его никогда особо и не было. Или сказать, что стыд почему-то требуется от женщины именно тогда, когда мужчине удобнее не слышать правду. Или что сохранить стыдливость после приюта, хлорки, горшков и тринадцатого тома свода законов шансов примерно столько же, сколько сохранить невинность после двух лет брака.

Я промолчала.

Потому что дело было не в моей скромности. Не в его ревности и не в его злости.

Еще пять минут назад — да, именно в них. И на лице Андрея я тогда видела раздражение, подозрение, усталость, оскорбленное самолюбие. Но половой путь передачи мозгов в первую брачную ночь, чтоб его, напомнил о вещах, которые лучше было бы забыть именно потому, что забыть их невозможно.

Сейчас передо мной стоял человек, который почти месяц пытался удержать на плечах слишком много. Смерть ребенка. Болезнь жены. Собственное ожидание ее смерти и ужас от самого себя за это ожидание. Мое неприличное переселение в ее тело. И на фоне всего этого — служба, ответственность, чужие взгляды. Дом, где все должно выглядеть благополучно. Бал. Поветрие, вода, водовозы, городские бочки. А теперь еще фотография, которой не могло быть, барышня, которая не могла изобрести, жена, которая не могла быть той же самой, но почему-то носила все то же лицо и говорила все тем же голосом.

И это больше не помещалось в один разум.

Я молчала. Андрей тоже молчал. Слишком долго. Отвел взгляд — и я ждала, что он сейчас просто молча развернется и уйдет. Может быть, снова потребует у Степана коньяк, как будто это могло склеить разбитую вдребезги картину мира.

Мне не в чем было себя винить, но я чувствовала себя виноватой.

Андрей опустил глаза, разглядывая папку так, будто она оставалась последним якорем, связывающим его с нормальным миром. Что бы ни было в той папке, бумаги не воскресали после горячки, не рассказывали о невозможных вещах и не заставляли порядочного мужчину беспокоиться о том, где гуляет его жена после обеда.