Книга Благотворительница, страница 67 – Наталья Шнейдер

Дом встретил меня теплом, чистотой, и пах он, к счастью, не хлоркой, а воском и скипидаром от мастики, которой, похоже, сегодня натерли полы, и сухой лавандой от развешанных тут и там кружевных саше. Я скинула салоп на руки Марфе и направилась в свою комнату.

— Чай принести, барыня? С улицы согреться в самый раз, — сказала Марфа.

Я чуть было не согласилась. Горячий чай, кресло, полчаса тишины — звучало как план, достойный разумного человека. К сожалению, разумный человек не ввязался бы вчера в санитарное бедствие, сегодня не раздавал бы купцам заочные роли в спасении сирот и не обещал бы себе изучить законную сторону Приказа общественного призрения.

— Позже. Сначала книги.

Марфа посмотрела на меня так, будто я при ней отреклась от всех радостей земной жизни, включая чай, сухие чулки и здравый смысл.

Тринадцатый том Свода законов лежал на столе с видом старого, заслуженного врага. Я посмотрела на него. Он, если допустить у переплетенных томов наличие лица, смотрел на меня грустно и укоризненно: мол, что же вы, Анна Викторовна, снова пришли ко мне без любви, без подготовки и исключительно по нужде.

— Взаимно, — сказала я ему.

Том промолчал. Закон вообще редко вступает в прямую полемику. Он предпочитает сперва притвориться неподвижным предметом, а потом внезапно оказаться у тебя на шее или оковами на руках в виде невозможности купить сиротам дрова без согласования с тремя учреждениями и Господом Богом в канцелярской копии.

Я села, раскрыла тяжелую книгу и немедленно вспомнила, почему в прежней жизни всегда испытывала к юристам сложные чувства. Врачи, конечно, тоже пишут так, будто ставят эксперимент, поймут их или нет, но они хотя бы иногда вынуждены признавать существование тела. Закон существование тела признавал только в тех случаях, когда это тело рождалось, наследовало, заключало брак, совершало проступок, умирало или мешало правильному движению имущества.

Я взяла карандаш и начала писать.

Через некоторое время на листе появилась схема, в которой Приказ общественного призрения выглядел не учреждением, а многоногим насекомым: больница, богадельня, сиротский приют, сумасшедший дом, аптека, вдовы, рабочий дом, капиталы, проценты, отчеты, сметы, попечители, смотрители, врачи, казначей, губернское начальство, министерство. Все это шевелилось, требовало бумаги и, кажется, питалось человеческим терпением.

В чем-то Арсеньева была совершенно права: деньги, попавшие внутрь такого существа, уже не принадлежали ни сиротам, ни больным, ни старухам. Они становились кровью системы. Которая, как всякий организм, прежде всего заботилась о собственном процветании.

Я поймала себя на том, что начинаю злиться, и отложила карандаш.

Злость помогала таскать горшки, притворяться дурочкой перед Колычевым, смотреть на грязные тюфяки и не рыдать. Но для чтения закона она была плохим инструментом. Закон нельзя победить, если воспринимать его как врага. Его следовало воспринимать как анатомический препарат: скучно, неприятно, местами пахнет формалином, зато если понять, что, где и как, не придется резать вслепую.

Я снова склонилась над страницей.

Приказ имел право принимать пожертвования. Приказ обязан был вести отчетность. Приказ распределял средства по утвержденным статьям. Приказ берег капиталы. Приказ испрашивал разрешения. Приказ отчитывался. Приказ, Приказ, Приказ.