Книга Чудно узорочье твое, страница 24 – Татьяна Луковская

— Лидочка, и какие они были? С хвостами? — поддержал шутливый настрой Иваныч.

— Нет, как у Крамского, в белом саване и с веночками, — хохотнул Плотников.

— Мне так с хвостами больше нравятся, — мечтательно произнес Митя, — очень селедку уважаю, с маслом, и чтобы лучок кольцами.

«И он туда же, тоже мне брат!» — Лида злилась, что с легкой руки Зины, стала объектом пьяных шуток, но не знала как с достоинством ответить, поэтому упорно молчала.

— Зря потешаетесь, и не такое бывало, — неожиданно заступился за несчастную Бараховский.

— Ну после твоего воскресение, Петя, охотно верим, — закивал Иваныч.

— Было это сразу после гражданской. Первый раз я тогда попал на север, — чуть на распев принялся рассказывать Петр Дмитриевич. — Взял с собой сухарей и мешок соли.

— А зачем столько соли? — не понял Плотников.

— Соль — это деньги. Да и денег тогда не было, разруха, а соль всегда нужна, такая вот валюта. Так вот, обмеры и опись я сделал, нашел проводника с лодкой. На станцию мне нужно было успеть, к поезду. Выплыли. Плыли весь день, стемнело, но мы привал делать не стали. Проводник сказал, что до станции рукой подать, так чего ж время терять. Осень, потемнело рано. Мы плывем, а станции все нет и нет. Я проводнику — ты, братец, ничего не перепутал? Он говорит — нет, вот-вот появится. Во мраке уж и берегов не разберешь, и тут смотрю — огоньки по левую руку, где-то там, в глубине леса.

— Огоньки? — вырвалось у Лиды.

— Огоньки, — твердо повторил Бараховский, — проводник тоже их увидал и начал заворачивать к берегу.

— А зачем? — осторожно спросил Плотников.

— Так узнать надо — где мы, да сколько верст до станции, а, может, то сама уж станция светится, осени здесь темные, не разобрать ничего. Ну, в общем причалили мы, вылезли из нашего утлого челнока и пошли на свет. Идем — идем, а он все удаляется, никак дойти не можем, проводник мой прибавил шаг, я тоже, а огоньки вроде как насмехаются над нами — близко, а не достанешь.

Лиду охватила поднимающаяся откуда-то из глубины тревога. Уже понятно, что ничего с Митричем не случилось, вот он сидит, рассказывает, а все ж неспокойно.

— Не знаю, сколько мы так брели, время словно остановилось, — Бараховский снял и краем полы пиджака протер пенсне, — я уже понял, что мы удаляемся все дальше и дальше от лодки. Стал тормошить своего проводника, мол, давай обратно. А он как меня не слышит, прет напролом и все тут, я его силком тянуть, а он детина крепкий, вырываться… Короче, подрались мы, я его связал мерной бечевкой и назад поволок. Не помню, как добрались, как лодку нашел. Кинул проводника на дно, а его всего колотит, как от лихорадки, и слова сказать не может. Греб я до утра, ладони в кровь стер… на поезд успел. Сам бы не поверил, если бы не пережил. А вы говорите — русалки.

— Это луны свет преломлялся, вот вам огоньки и показались, — выдвинул предположение Митя. — Может, деревья мокрые были, так и отсвечивало.

— Да банда это была, и проводник с ними в доле, — эмоционально выкрикнул Плотников, привстав, — завести хотели в глушь да ограбить, а то и убить. Сгинул барин в тайге, и искать никто бы не стал.

— Ну, чтобы убить одного да безоружного, так далеко заманивать и утруждаться ни к чему было, — возразил Митя. — Можно было и на берегу порешить.