Книга Чудно узорочье твое, страница 106 – Татьяна Луковская

Суздаль был пуст, большой мастеровой град превратился в одно большое пепелище, и только каменный Рождественский собор выступал большой белой глыбой из черноты ночи. Врагов тоже не было, наверное, они отошли снова к Владимиру. Первое время Данила почти полз, пригибаясь к земле, чтобы не наглотаться дыма, потом встал, прикрывая рот рукавом, и скорым шагом направился к остаткам крепостной стены. Добрался до одного из проломов с обуглившимися краями, забрался на насыпь вывалившейся из городни земли, кубарем скатился к Каменке, долго лежал на спине, выравнивая дыхание.

В отдалении под обрывом он увидел небольшой костерок, должно быть, там сидели выжившие горожане, но к ним Данила не пошел. Надобно спешить, надо поворачивать на закат. Там Юрьев, там чудный Георгий, там она…

Рассвет встретил Данилу в перелеске. И позади, и впереди тянулась однообразная снежная степь, не сбился ли с дороги? Да нет, все верно. Места знакомые с детства, сложно и в темноте заплутать. Утроба требовала еды, но Данила, сцепив зубы, шел и шел. В голове снова стало мутиться, а ноги начали двигаться все медленнее и медленнее, словно к ним подвесили тяжелые колоды. Силы покидали, надобно отдохнуть. День угасал. Сколько осталось до Юрьева? Данила оглянулся, не скачут ли на окоеме алчные вороги, но никого не углядел. Собрал последние силы, вновь пошел. Впереди показалась вервь. Вот где можно будет переночевать, коли пустят, а завтра уж и к граду выйти.

Деревушка оказалась пустой, никого, даже собак. Все ушли. Данила зашел в одну из изб, пошарил в поисках еды, в печи оказался горшок с замерзшими щами. Разжечь печь оказалось не трудно, кресало всегда было на поясе. Расстелив на лавке кожух и стянув отцовскую броню, Данила присел дожидаться, пока жар позволит разогреть похлебку. Пустые щи все ж прибавили сил. Теперь чуть вздремнуть и снова идти.

Он не пойдет разыскивать Зорьку, у нее семья, муж, возможно уже дитя, зачем мешаться, но он пошлет к ней Осьму, предупредит, чтоб уходила, Суздаль пал, а уж Юрьеву и подавно не выстоять, а сам Данила встанет на стены, чтобы снова сражаться как умеет. Прости, мать, так уж вышло, непутевого ты сына родила, не сумел он выполнить твой наказ, все время что-то мешало, то Вежка болела, то Георгия надобно было достроить, то Вольга просил в монастыре подсобить, а теперь уж Немко Булгарин просто не мог бросить все, чем жил столько лет. Помочь ничем не мог, но и уйти — значит предать, оказаться трусом.

Еще ночь не выцвела, а Данила уже вышел из обезлюдевшей деревни. К Юрьеву он добрался к полудню. Долго стоял у запертых ворот, не зная, как привлечь внимание вратарей. Наконец его заметили и отворили.

— Немко⁈ Никак ты? Откуда? Глядите, лоб рассечен, в кровище да саже? Чего стряслось? Да нешто он скажет.

— Е-да, — поговорил Данила. «Беда!»

— Есть хочет, — рассудили мужички по-своему, в руку лег сухарь.

Данила не стал ничего более объяснять, а поспешил дальше, к дому, в который, он думал, что уже больше не вернется. Сердце сжималось и радостью, и тревогой, и тоской. На улицах было безлюдно, даже по торгу ветер свободно гонял невесть откуда взявшееся перекати-поле. Это хорошо, значит многие поняли, что надобно спасаться. А она?

И как ответ на заданный в небо вопрос на пустой торг вышел княжий детский. Данила его сразу признал — тот самый, смазливый малый, с всклокоченной копной на голове, к которому ушла Зорька. Ревность всколыхнула душу, но до ревности ли сейчас.