Книга Тигровый, черный, золотой, страница 150 – Елена Михалкова

— Обычные орхидеи, а? – Она перегнулась через стол. Соус опрокинулся – да и плевать! – Или розы в горшках?

Пальмы, всплеснув макушками, исчезли под водой. Мощный вал прокатился по берегу, вырывая их с корнем и переламывая стволы, как в мясорубке. Анаит вскочила и оперлась ладонями о край стола:

— А нарциссы? Гиацинты? Хризантемы? Фиалки?

Ее голос катился по пустому ресторану. Казалось, если она хоть чуть-чуть прибавит громкости, начнут взрываться бутылки.

Из подсобки выглянул официант, испуганно уставился на них и снова исчез.

Алик вскочил. Схватил сумку и с несвойственной ему торопливостью побежал к выходу.

— Цикламены? – орала ему вслед Анаит. Голос обрел невиданную прежде силу. – Азалии? Фуксии? Гибискусы? СРАНЫЕ КАКТУСЫ?

На кактусах Алик выронил сумку. Дернулся, как простреленный, подхватил ее и скрылся за дверью.

Анаит медленно выдохнула и опустилась на стул. Оглядела стол взглядом полководца, озирающего поле сражения с ближнего холма. Итак, что у нас осталось? Роллы – на фиг. Жиденький суп – туда же. А вот гречневая лапша – это неплохо! Сегодня она пообедает лапшой.

В каждом деле для Илюшина рано или поздно наступала минута, когда он брал карандаш и альбомный лист.

В повседневной жизни он не рисовал. Однако с самого начала расследования в его воображении постепенно зарождались образы тех, с кем сталкивало Макара преступление: свидетелей, жертв, клиентов; нечто вроде портретов, пропущенных через миллион кривых зеркал и искаженных ими до неузнаваемости, но в этой искаженности парадоксально точных.

Он переносил их на бумагу. Постепенно зазеркальный мир проявлялся на листе, а вместе с ним и то невидимое, что ускользало от сыщика в мире обыденном. Этот странный процесс напоминал записывание снов, когда среди мути кошмаров, череды нагромождений страхов вдруг сама собой открывается внятная идея, на которую и нанизывалось сновидение.

Запечатлеть означает прояснить. То, чему Илюшин не находил названий, смутные догадки и расплывчатые идеи обретали ясность.

С этим уже можно было работать.

Несколько раз Макар обходился и без «художеств», как называл это занятие Сергей. Но хотя они доводили дело до конца, у него оставалось ощущение незавершенности. Словно в прочитанной книге он, не заметив, пролистнул целую главу. Финал не изменился, и сюжет был ясен, но он, читатель, обокрал самого себя.

Макар положил вырванный лист на плотный альбомный переплет, покусал карандаш. Усмехнулся: в идее рисовать художников ему виделась какая-то несообразность. Интересно, если бы их с Сергеем портреты создавал Акимов, что бы он написал?

В следующую секунду сам Мирон Акимов предстал перед ним в образе кита – того самого, одолеваемого розовыми рыбами. Он плыл в одиночестве, пересекая наискось белую гладь листа, и не было никого, кто мог бы сравниться с ним по величине.

Юханцева – пещерный тролль с копной торчащих волос. Ульяшин – сом, жирный, матерый, чьи усы запутались в сетях. Ясинский бежал между ними, похожий на мышь, но не успевал спрятаться в норе.

Бурмистрову выпало быть домом без окон. Наталья Голубцова – стоячее болото с расплывающимся по нему, точно яичница по сковороде, огромным глазом. Куприянова – золотая медаль, ее муж Андрей Колесников – снежный барс, похожий на того, что изобразил Бурмистров. Безумная Фаина осталась почти тем же, кем была: старухой с клюкой и птицей на плече.