Книга Тигровый, черный, золотой, страница 151 – Елена Михалкова

Илюшин рисовал. Персонажи толпились на листе, им не хватало места. Он вырвал из альбома еще один.

Анаит Давоян: облако, внутри водяной столб. Антонина Мартынова: стрела с густым лиственным оперением. Ювелир Тарасевич: хомяк с пышным, богатым павлиньим хвостом.

Пришел Бабкин, заглянул через плечо Макара. Хотел отойти, но замер, зачарованно рассматривая фигурки на листе.

Тимофея Ломовцева он узнал с первого взгляда: лис, чей хвост превращается в огонь. Хохочет, скалит зубы. То ли сам горит, то ли готовится поджечь все вокруг. С большой еловой шишкой, из которой смотрели два скошенных к несуществующему носу глаза, Бабкину пришлось повозиться. В конце концов он понял, что это Борис Касатый. Алистратова он отыскал на этом же листе: что-то похожее на разбухшее пирожное, из которого вылезла начинка.

И пропавший сторож Вакулин нашелся. Толстый акробат в пестром клоунском трико шел по провисающей веревке.

Была среди художников даже Изольда. Не ундина и не сардина, а длинная гусеница.

Сергею нравилось угадывать, кто стоит за очередным рисунком. Он почти всегда определял это безошибочно, но не знал, приписывать ли успех собственному чутью или таланту Илюшина.

— Вот кому надо выставку организовывать, – вполголоса проговорил он. – Сколько у тебя уже таких листов?

— Не знаю, я их выкидываю, – рассеянно отозвался Макар.

Бабкин так и подскочил:

— Выкидываешь? Да ты что?!

Илюшин на секунду оторвался от своего занятия. Недоуменно взглянул на него через плечо:

— А ты думал, я их храню, что ли? В архиве?

— Елы-палы! – в сердцах сказал Бабкин. – Ясное дело, я думал, ты их хранишь!

— Это зачем же?

Ответить на этот вопрос Сергей с ходу не смог и от переполнявших его чувств сбежал на кухню. Нет, ну надо же! Выкинул все листы!

Он самому себе не мог объяснить, отчего это важно. Но ведь там были люди. Все, что встречались им в расследованиях. Концентрат человеческий, суть, идея – черт его знает!.. А теперь этого всего нет. Как же так…

Он всерьез расстроился. Сидел в одиночестве, не включая света, прихлебывал кофе. Кофемашина сочувственно светила голубоватыми и желтыми огоньками из темноты, словно присевший отдохнуть инопланетный корабль.

— А мне ты кофе, конечно, не сделал, – сказали у Бабкина над ухом.

Сергей чуть не поперхнулся.

— Макар, твою мать! Я ведь тебя пришибу когда-нибудь ненароком!

— Какая прекрасная смерть, – прочувствованно сказал Илюшин и утер воображаемую слезу.

Когда Сергей уехал, Макар вернулся к своим рисункам и записям.

Золотая медаль «За победу»…

Кто такая Майя Куприянова, если присмотреться внимательнее? Старательная девочка. Вовсе не бездарность. Неторопливо, но упорно ползет к своей цели, как та улитка по склону Фудзи, если бы улитку на вершине ждал свой домик, дача и приличная машина, а не двадцатилетний «Форд».

Бабкин после встречи с ней спросил, отчего это Макар взъелся на девчонку. Само собой, Серега видит юное доверчивое существо, нянчащее малыша, и у него сразу разыгрывается опекунский инстинкт.

А у Илюшина подобных инстинктов нет и в помине. Зато есть тот, что нашептывает: она лжет, лжет в каждом слове. Олененок Бэмби? Ага, как же. Саблезубый.

Но мало ли зачем могут лгать люди…

Илюшин принялся изучать все, что было собрано по делу об убийстве Тарасевича. Одна клиентка рассказывает, как он был к ней добр. Другой прямо обвиняет его в мошенничестве. Свидетели, которые общались с ювелиром в течение последних суток его жизни, все как один твердят: да, он был взволнован, напуган. Путал заказы, не слушал их.