Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 126 – Лира Велена

Она остановилась. Замерла, будто наткнулась на невидимую стену. Губы дрогнули, но не произнесли ни звука. В её зелёных глазах промелькнуло всё сразу — непонимание, боль и даже растерянность. Она смотрела на меня, словно ждала подвоха.

— Мам, — пролепетала я. — Я... я пришла просить прощения.

Женщина всё ещё стояла неподвижно. Её маленькое лицо побелело, и губы беззвучно шевелились, будто она повторяла мои слова про себя, проверяя их на подлинность, не веря собственным ушам.

— Ты... — начала она и осеклась. — Ты пришла...

— Я пришла домой, — сказала я. — Если ты меня пустишь. Если это ещё возможно.

— Василина, — прошептала она. — Девочка моя.

После этих слов мой самоконтроль окончательно треснул, слёзы потекли тонкими струйками, и, не выдержав расстояния, я шагнула через порог, падая в такие родные объятия.

Я обнимала маму так, как не обнимала, наверное, с детства. Уткнувшись лицом в её шею, я почувствовала, как из меня уходит огромная тяжесть, которую я носила в себе долгие месяцы.

Демид стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, затем приобнял нас обеих. От этого простого и для меня ёмкого жеста я рассмеялась сквозь слёзы. Смех вышел сдавленным, всхлипывающим.

Мама отстранилась, вытерая глаза рукавом кардигана, посмотрела на меня и вдруг робко улыбнулась.

— Проходи, — сказала она. — Ты ведь вся мокрая. Люся как раз чай заварила и испекла яблочный пирог.

За моей спиной дождь всё ещё хлестал по асфальту, но здесь, внутри, было до боли тепло.

Именно рядом с ней пахло домом и детством. И самое главное моей мамой.

Может, я и не стала королевой на шахматной доске, но вернула себе статус дочери.

Моя жизнь возвращалась в степенное русло.

Она не ворвалась фанфарами, не грянула победным маршем. Лишь просачивалась сквозь повседневность пряного аромата свежесваренного кофе, что расползался ранними утрами, из смеха Демида — звонкого, с захлёбывающимся присвистом, — доносившегося из гостиной, из тихого маминого «доброе утро, девочка моя», от которого каждый раз в горле вставал горячий ком, и мне приходилось на несколько секунд зажмуриваться, прогоняя предательскую влагу с глаз.

По вечерам я начала рисовать. Сначала робко, неуверенными штрихами — пальцы будто разучились держать карандаш. Бумага жадно впитывала угольные линии, и из первозданного хаоса рождались образы.

Я рисовала маму и Люсю на кухне — две женские фигуры в ореоле пара и солнца. Рисовала Демида, задремавшего над книгой, с трогательно приоткрытым ртом и упавшей на лоб прядью.

Одним из подобных вечеров, сама того не заметив, набросала мужской профиль. Тяжёлая челюсть, вызывающий подбородок, линия скулы. Я спохватилась, когда карандаш уже вывел последний штрих. Отложила лист в сторону, но рвать не стала — просто не смогла. Этот профиль принадлежал человеку, который построил «Сатаров Консолидейт».

Аким. Его имя пульсировало где-то на задворках сознания, как незаживающая, саднящая рана.

В четверг пришло время расставить последние точки в этой главе — сухо, по-деловому, без лишних реверансов.

Здание «Сатаров Консолидейт» встретило меня запахом полированного камня, дорогого кофе и нотой озона. Стеклянные двери разъехались бесшумно, пропуская в вестибюль. Я прошла мимо охраны, не останавливаясь, ловя боковым зрением осязаемые взгляды.