Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 124 – Лира Велена

Прошу тебя. Прошу не за себя. Прошу за неё.

Она осталась одна. С грузом вины, который все, сами того не желая, подкладывают ей на плечи каждым взглядом и неловким молчанием.

Прости её. Не ради меня — ради себя. Потому что, пока ты не простишь её, двигаться вперёд сложно. А тебе жить дальше, Василина. Жить, любить, рожать детей, строить свою империю — не мою, не Карамзина, а свою собственную. И делать это с лёгким сердцем, а не с камнем за пазухой.

Я ухожу с благодарностью к ней. Ухожу, зная, что был любим. По-настоящему. До самого конца.

А тебе, моя девочка, желаю когда-нибудь понять, что она совершила. И простить.

С безграничной любовью, твой отец».

Бумага в пальцах дрожала — то ли от ветра, то ли от напряжения, сковавшего мышцы. Буквы расплывались, теряя очертания, и я часто заморгала, прогоняя влагу.

— Я пришла в последний раз, папа, — сказала я тихо. — Прощай.

Калитка кладбища скрипнула, пропуская меня обратно в мир живых. Аллея вела вниз, к парковке, и мокрый гравий хрустел под каблуками.

Машина стояла у входа. Чёрный «Майбах», хищно припавший к земле, с тонированными стёклами, за которыми угадывался силуэт.

Я невольно замедлила шаг, озираясь по сторонам и кидая взгляд на «Майбах». Водительская дверь открылась, и навстречу мне шагнул Назар Карамзин, в дорогом пальто цвета мокрого асфальта.

Господи, только не сейчас, я не готова, я пустая, у меня нет сил на очередную схватку.

— Что вы здесь делаете? — голос прозвучал резче, чем хотелось.

Он не шелохнулся. Только уголок губ дрогнул в подобии усмешки.

— Я, как и ты, пришёл на могилу своего отца. У каждого из нас есть долги перед мёртвыми, Василина. Не только у тебя.

— Так это совпадение? — я вскинула подбородок, внутренне собираясь.

— Возможно, судьба. Я давно перестал верить в случайности. Особенно в таких местах.

— Не стоит на судьбу полагаться, — я криво усмехнулась, чувствуя, как дождь затекает за воротник. — Как правило, она преподносит сюрпризы. Весьма специфичные. С душком.

Он стянул с правой руки кожаную перчатку — медленно, палец за пальцем, не сводя с меня глаз, — и небрежно сунул её в карман пальто. Я невольно проследила за движением его обнажившейся кисти. Под манжетой дорогой белой рубашки, выглядывавшей из-под рукава пальто, проступили синеватые вены, а длинные пальцы казались неожиданно изящными для человека его комплекции — с широкой костью и тяжёлой челюстью.

— Однако, встретив тебя в данном месте, — произнёс он, чуть склонив голову набок, изучая моё лицо, — склонен считать, что сюрприз весьма приятен. Как ты себя чувствуешь? Только честно.

Я остановилась в двух шагах от него. Дождь усилился, теперь он барабанил по крыше машины гулкой дробью, по моим плечам, по его волосам. Вода стекала по вискам, по острым скулам, собиралась в каплю на подбородке, дрожала и срывалась вниз.

— Чувствую? — я усмехнулась краем рта. — Я не чувствую ничего, Назар Георгиевич. Абсолютно ничего. Как будто внутри выжженное поле после лесного пожара. Сплошное пепелище.

— Понимаю, — ответил мужчина без пафоса, без наигранного сочувствия. Просто констатация факта. — Сам через это прошёл. — Он помолчал, давая моим мыслям улечься, и добавил: — Садись в машину. Ты продрогла до костей, и губы синие.

Я не двинулась с места. Дождь заливал лицо, смешиваясь с остатками слёз, которых я уже не чувствовала. Прядь мокрых волос прилипла к щеке. Тушь, наверное, потекла чёрными дорожками — хотя какая теперь разница.