Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 125 – Лира Велена

— Зачем? — спросила я.

Он отступил на шаг и широким жестом указал на открытую дверцу машины.

— Я отвезу тебя, куда скажешь. Хочешь — домой. Хочешь — в кофейню, где варят самый вкусный эспрессо в городе. Хочешь — на край света. Решать тебе.

Я смотрела на него несколько секунд, потом молча шагнула в салон.

Кожа сиденья оказалась тёплой — подогрев работал на полную мощность. Салон пах дорогим сандалом, горьковатым табаком и едва уловимым древесным ароматом. Я села, оправив промокшее насквозь пальто, и уставилась в одну точку перед собой — на подголовник переднего сиденья, обтянутый светлой кожей.

— К маме, — произнесла я твёрдо. — Отвезите меня к маме.

Назар ничего не ответил. Просто сел рядом, захлопнув дверцу, отрезав шум дождя, и машина мягко, почти неслышно тронулась с места, увозя меня прочь от кладбища, от писем, от прошлого, которое я только что похоронила вместе с отцом.

В салоне царила тишина — плотная, вязкая, но не давящая. Свет уличных фонарей размазывался по мокрому стеклу длинными жёлтыми полосами.

Дворники мерно скребли по лобовому стеклу, отсчитывая некий ритм.

Я закрыла глаза. В темноте под веками всплыло лицо мамы — с тонкими морщинками в уголках глаз, с вечно поджатыми в тревоге губами, с серебряными нитями седины, которые она больше не закрашивала, позволяя возрасту быть увиденным. Я вдруг отчётливо, до спазма в горле, до физической боли где-то под рёбрами, вспомнила её аромат, и сердце сжалось от волнения.

Машина набрала скорость, выезжая на проспект. Дождь лупил по крыше, и этот звук был единственным, что заполняло тишину между мной и человеком, которого мой отец хотел уничтожить.

Через какое-то время автомобиль свернул к воротам особняка, где жили Демид и мама. «Майбах» мягко затормозил у кованой ограды, за которой виднелись освещённые окна первого этажа. Я вышла, не оглядываясь и не попрощавшись с Карамзиным.

Дождь сразу пробрался за воротник, холодными струйками потёк по спине, заставляя вздрогнуть.

— Василина, — раздалось за спиной, отчего я обернулась. Назар опустил стекло и смотрел на меня. Лицо его было серьёзным, без тени привычной иронии. — Ты сильнее, чем думаешь.

Машина за моей спиной постояла ещё несколько секунд — я слышала ровное урчание мотора, — а потом почти беззвучно развернулась и уехала, растворившись в пелене дождя.

Дорожка к крыльцу была усыпана мокрыми листьями. Фонарь у входа уже горел, бросая на мокрую брусчатку свет.

Ватными ногами я поднялась по лестнице, встречаясь с массивной дверью.

Я занесла руку, чтобы нажать на кнопку звонка, но палец замер в сантиметре от белого пластика.

Что я скажу ей? Какими словами перечеркнуть месяцы открытого презрения?

За долгие месяцы осуждения и отчуждения.

За телефонные звонки, которые я сбрасывала, глядя на её имя на экране. За взгляды, которыми я её резала. За то, что оставила её одну — с грузом вины.

Я не смогла принять его выбор, как и понять её любовь. И я сделала её виноватой.

Боже.

Набравшись смелости, я нажала на звонок, застыв в ожидании.

Дверь распахнулась после глухого щелчка замка.

На пороге стоял братик — взлохмаченный, в домашней одежде и босиком. Он смотрел на меня расширенными глазами, в которых плескалась тревога.

— Василина, — выдохнул он.

А за его спиной, в глубине холла, уже появлялась она.