Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 123 – Лира Велена

Я пишу это письмо не для того, чтобы оправдаться. Оправданий нет. Есть только сухие факты.

Факт первый: я умираю. Факт второй: Карамзин уничтожил бы всё, что я строил много лет, и тебя вместе с этим. Факт третий: я выбрал меньшее из зол, сделав тебя солдатом в своей войне, потому что верил — ты выстоишь.

Но есть ещё кое-что. То, ради чего я, собственно, и пишу это последнее письмо. Последнее не по счёту, а по сути. Финальное. После него ты вправе сжечь всё и никогда не вспоминать. Но прошу — прочти до конца. Прочти и услышь.

Твоя мама. Лидия, моя единственная и неповторимая женщина.

Я знаю, что ты не сможешь простить её сразу. Будешь смотреть и видеть женщину, которая согласилась на мою смерть. Которая подписала бумаги. Которая не остановила, как, казалось, полагали обстоятельства.

Ты, вероятно, увидишь в этом предательство и слабость.

То, что сделала моя супруга, твоя мама, — настоящий подвиг.

Подвиг, о котором не кричат на площадях. Подвиг, за который не вешают медали на грудь и не пишут в газетах. Подвиг, о котором молчат, потому что он слишком пугающий для посторонних.

Я лежал на больничной койке, опутанный трубками — из носа, из вен, из мочевого пузыря. Морфий капал в кровь непрерывно, но даже он не глушил боль до конца, только притуплял, делал её из острой — фоновой, из кричащей — ноющей. Я уже не мог сам дойти до туалета. Не мог удержать ложку. Не мог перевернуться на бок без посторонней помощи. Я гнил заживо, Василина. Буквально. Ткани разлагались, метастазы пожирали внутренности, и каждый новый день приближал не выздоровление, а финальную стадию — когда боль станет нестерпимой, когда откажут почки, когда жидкость заполнит лёгкие и я захлебнусь в собственных выделениях.

Врачи предлагали продолжать. Колоть лошадиные дозы опиатов. Подключать аппараты. Растягивать агонию на недели, превратив меня в овощ.

Моя жена видела это каждый день. Каждый час. Каждую минуту у моей постели. Она смотрела, как я кричу по ночам, кусая подушку, и как я плачу от унижения, когда медсестра меняет памперс.

И в итоге она дала согласие на эвтаназию.

Невозможно представить, чего ей это стоило.

Она любит меня, Василина. Любит с того самого дня, когда я, молодой наглый аспирант, подошёл к ней в библиотеке и спросил, не подскажет ли она, где найти труды Маркса в оригинале. Она подсказала и осталась рядом навсегда.

Любить — это не только держать за руку на закате. Не только встречать с работы горячим ужином. Не только рожать детей и растить внуков. Любить — это отпустить в нужный момент. Отпустить, даже когда каждая клетка твоего тела разрывает на части.

Она взяла на себя груз, который сломал бы хребет любому. Она подписала себе приговор на годы вперёд — приговор общественного мнения, косых взглядов, шёпота за спиной.

Она знала, на что шла. Знала — и всё равно шагнула в эту пропасть, потому что моя боль для неё была страшнее собственной. Потому что видеть, как любимый человек разлагается заживо, — сущая пытка, перед которой меркнут все круги Дантова ада.

Это и есть любовь, Василина. Не та, о которой пишут в книгах и снимают фильмы. Не та, где в финале поцелуй под дождём и титры под красивую музыку. А та, которая, рваная, кровоточащая, где ты каждый день делаешь выбор в пользу другого, даже если этот выбор обрекает на ад.