Книга Сказки печали и радости, страница 90 – Яна Лехчина, Ксения Власова, Екатерина Звонцова, и др.

У Марьи голос отнялся. Сглотнула и со страхом, с гневом и нежностью подняла голову.

— Что ж ты, Марья, молчишь? – тихо спросил Кощей. – Спой. Давно я песен твоих не слышал…

Хрипло начала Марья, сама не своя, сквозь горячую боль:

Кощей опустил скрыпку, затихла песня. Протянул руку Марье.

— Как же ты, Марья, тут очутилась – в лесу заповедном? Сюда не всякая птица залетит, человек и подавно.

Марья заплакала и дала руку. Костяные пальцы Кощея сжали ладонь, перстень царапнул по коже. Медленный снег пошел, даром что лето, и поднялась кругом метель из маковых лепестков.

— Я домой шла, – выдохнула Марья. Кощей поднял ее с земли, снял плащ, набросил Марье на плечи. – А ты тут откуда взялся? И ты ли это?

Улыбнулся, обнял ее, повел в лес.

— Я.

Все кругом заметал снег, и дрожали маки, словно стены живые встали по сторонам. Расступались перед Кощеем и Марьей и смыкались, стоило им пройти.

— Как же ты… из горницы вышел?

— Иван ко мне явился, – весело ответил Кощей. Марья вздрогнула, дернулась под его рукой. – Велено ему было в горницу дальнюю не ходить, но только ты за порог, как он тотчас ко мне пришел. Попросил я его воды напиться, он мне и дал. Сама знаешь, Марья: коли враг воды поднесет, вода та силы придаст немеряно…

— Он не враг тебе! Что ты с ним сделал?

— Не тревожься: спит Иван до утра, а утром проснется, ничего не вспомнит.

— Как… не вспомнит?

Качались живые стены, сама собою играла скрыпка. Звезды горели в небе, и тропка стелилась под ноги – незнакомая, узкая, ласковым шерстяным клубком.

— Не тревожься, Марья, и меня не бойся. Много я передумал за десять лет… Не стать мне зверем от того, что люблю тебя. Любовь сильней зверя, сильней страха. Будем с тобою вместе. – Обнял ее, поцеловал в волосы. – Простишь меня?

Марья поежилась зябко, обернулась; показалось, крикнул вдали Иван, сверкнули волчьи глаза. Но Кощей только крепче обнял, махнул рукой, раздвигая ветви.

— Никому за нами не угнаться. Идем, Марья, домой.

* * *

Показалось, словно и не уходила она из дворца. Те же искры в мраморных плитах; те же сизые занавеси на окнах, та же костяная да каменная резьба, тот же сухой травяной дух. Только усталость накатила такая, что едва Марья добралась до горницы, как упала на постель, пахшую чистотелом и резедой, без памяти. Кощей прошел по плитам, встал у окна. Все никак не унимался снег, и Марья, засыпая, глядела, как серебрила луна ледяным светом Кощеев лоб, как метался позади него снежный рой, и поблескивали на струнах искры.

Вновь Кощей заиграл, и забыла Марья за нежной тоскливой песней одинокие десять лет, брошенного Ивана, Агнешку, злые языки, волчью стаю…

— Прости меня, Марья. Все изменится.

Все позабыла Марья.

— Все теперь по-другому будет, все будет ладно у нас и справно.

Шел снег, врачевал раны.

— Не думай о прошлом да не бойся ни меня, ни лесных татей.

Проснулась и, будто не было пустых лет, отправилась по лесным делам, побежала по знакомым любимым суборьям да еланям. А скрыпка вилась, вилась следом, будто лоза.

Мелькнула осень как один миг, сгорела рябиновой лучиной, солнце пролетело брусничными искрами в слюдяных стеклах.