Книга Сказки печали и радости, страница 112 – Яна Лехчина, Ксения Власова, Екатерина Звонцова, и др.

Чар-птица засыпала, а Инавко заходил к матери обходными путями, о которых узнал от Домового. О, как она радовалась, обнимая его! И каждый раз уговаривала вернуться, повторяя, что отец готов простить и помиловать, и можно даже не искать эту чар-птицу…

Она молчала о том, что царь после пропажи сына лишь облегченно вздохнул, но когда обнаружилось, что старшие отыскали свою погибель… Он отправил на поиски лучших ищеек и ловчих! Неразумный наследник лучше пустого места!

Не говорила она и о том, что царь вечно изводил ее, требуя нового сына, да только что взять с постаревшей жены? У нее не осталось сил рожать, как ни старались ведуньи, опаивая царицу травами и читая над ней всевозможные заговоры.

Однажды Инавко и впрямь задумался над возвращением. Из жалости к отцу и матери, да и за родными землями не мешало бы приглядеть.

И явился на пир в чужом обличье, чтобы увидеть жадных, жестоких людей, чьи души были измазаны дегтем и кровью. Над их головами сиял серп Мораны-Смерти, а по бокам летали мары со злорадным хохотом. До чего же им любо было смотреть, как человеческие роды́ топили сами себя без посторонней помощи.

Вмешиваться Инавко не стал – вернулся в чашу, оставшись неузнанным, и долго выл посреди поляны. Чар-птица утешала его – и трелью, и объятиями, а после они и вовсе облюбовали опустевшую избушку на окраине и перезимовали в ней.

— Как думаешь, – она выпрямилась, коснувшись затылком яблоневой ветки, – сколько слухов ходит о нас с тобой?

— Люди любят говорить попусту, а еще – сказывать всякое, – Инавко улыбнулся. – Это самое малое, что можно поставить им в вину.

— Я бы и вовсе не обвиняла. – Чар-птица потянулась к нему и приобняла. – Я складывала столько песен, подумать только! Но кто бы сложил песню о нас? Хотя бы одну.

— Сложат, – пообещал ей Инавко.

Стоит только попросить матушку или разнести слух. Впрочем, ему доводилось встречать кощунов, что вещали о чар-птице, пленившей полоумного царевича. Их россказни разнились концом: в одних царевич погибал, в других – заманивал птицу в церковь и убивал ее перед лицом Бога или сам оборачивался святым и поражал копьем «коварную нехристь».

Луна наслушалась вдоволь, мигнула и поползла вниз, уступая место Хорсу. Багрянец коснулся яблонь, на травинках появилась роса.

— Пора, – сказала чар-птица и ударилась оземь.

Она улетала со щебетом, купаясь в рассветных лучах. Инавко же миновал ворота, вскочил на оседланного коня и понесся вдаль. Человеком в городе проще, особенно если одеться неприметно. На тень-то мало кто смотрит, да и очи волчьи пылают лишь во мраке.

За городскими воротами тянулся большак. Оставалось лишь повернуть к перелеску на третьем перекрестке – и они встретятся, а после будут долго спорить, куда поехать в этот раз. Но ничего, что-нибудь да выберут, а если совсем разругаются, то останутся в ближайшей деревне, с разных сторон.

«Вот тебе и воля, и любовь, и дороги. – Инавко поправил пояс, простецкий, но ладный. – А большего для счастья и не надо».

Может быть, он вернется, чтобы приструнить бояр и выбрать наследника после смерти отца. Но сам ни за что не сядет на его место.

Потому что царь-оборотень – это и смешно, и печально для всех.