Онлайн книга «Сказки печали и радости»
|
Просыпалась Марья сама не своя, горела голова, путались мысли. А духи лесные, которых привечала прежде, выхаживала да кормила, теперь в уши лезли, шептали: — Пустая цена, выходит, клятве твоей дивной? — Встретила молодца – и пошла гулять? — Сколько ж лет ждать! – отбивалась Марья, убегала на крыльцо, зябла в ночном мраке. – Да к тому же на Кощея как похож! — Тем же хуже, – шипели из-под ветвей богинки. – Променяла… Позабыла Кощея… С ним быть обещалась, а парнем встречным обольстилась… Марья закрывала лицо ладонями. Находил ее Иван поутру ледяной, заплаканной на крыльце. Ласково брал за руки, вел в избу, выспрашивал, а Марья отнекивалась только да всхлипывала. А когда уходил Иван на торг, крадучись пробиралась в дальнюю горницу со свечой. Гладила камень: — Отпусти меня, Кощей… Знаю ведь, ты́ дремы темные насылаешь! Молчал камень. Все в избе плакало, свистело, напевало да охало о Кощее, хоть и не ходил никогда Кощей по здешним бревнам, ставцев[47] не трогал, не топил печь. Слушала Марья свист да оханье, опускала все ниже голову, все реже голос поднимала. Иван расспрашивал ласково, но и он терпенье терял. Плакала Марья долгими ночами. Однажды, когда снова явился во сне Кощей – такой, каким после леса помнился, высокий, с бархатным голосом, с печальным взглядом да шрамами на щеках, – не выдержала Марья, ушла из дому. Ивану сказала: — Схожу к купцам за яхонтами да лозы наберу, птиц буду мастерить к празднику. Киселя тебе наварила, каши, пирогов напекла. Живи ладно, да в горницу дальнюю… не заглядывай. Дрогнул голос. Вышла поскорей за порог да побежала пыльной тропинкой. Как в тумане добралась до края деревни, услышала, как шумит торг, – и отвернулась, бросилась снова в лес. Не достало сил показаться на глаза людям. Хоть и все равно было Марье, что́ о ней говорят, – а не все равно, выходило. Побрела по чаще, не зная, куда идти. Возвращаться домой – душе больно. В деревне не ждет никто. Разве что в лесу заночевать, как, бывало, с Кощеем ночевали на лугу али в поле… Он показывал звезды, говорил: — Вон, гляди, Семизвездье. Вон Звездожар сияет. А там – Волчья звезда… А это, гляди, Лось: тут нога, тут нога, а куда три звездочки – хвост. Водил костяным пальцем, уча, как звезды сложить, чтоб найти дорогу из любой чащобы. А громовый камень ловил свет, блестел в перстне ярче, чем Кол-звезда[48]… Забралась Марья под широкие лапы старой елки. Закуталась в платок, села в траву. Сухо да тихо, что еще надо… Вынула пирог с репой – из тех, что Ивану настряпала. Не успела кусок откусить, как услышала издали тонкую песню. Пирожок выпал, ослабли пальцы. Песня близилась, а Марья сидела ни жива ни мертва под елкой. Наконец раздались шаги, захрустели под сапогами хвоя да шишки. Птицы примолкли, слушая. А песня лилась, заливалась, словно щепочкой плыла по небесной речке… Марья выбралась из-под елки, выкатилась, слово ежик, стояла на четвереньках, в косах стебли, на рубахе листья, руки в земле. Стояла, боялась глаза поднять. Слушала, верила и не верила… Только у него такой шаг: легкий, хрустальный. Только у него сапоги такие: темные, бархатные… Лилась песня, тонко играла скрыпка[49], словно сам лес светлел, расступался, и кружили над головой Стожары[50] и Семизвездье… Только у него так скрыпка поет: горько, звездно. |