Книга Ненужная жена красного дракона. Мачеха наследников, страница 108 – Юлий Люцифер

Сидел рядом, опершись локтями на колени. На нем была простая темная рубаха, рукав у левого плеча перетянут свежей повязкой. Он выглядел усталым. Очень. Но не ушел.

— Вы видели ее, — сказал он наконец.

Не вопрос.

— Да.

Его пальцы сжались.

— Аурику?

— Да.

Он закрыл глаза на короткое мгновение.

— Расскажите.

— Это не доказательство, Радомир.

— Я знаю.

— Нет. Важно, чтобы вы услышали. Это след. Память печати. Она могла исказиться. Могла показать не все. Нельзя идти к совету и говорить: Ясения увидела сон.

Он открыл глаза.

— Я не собираюсь отдавать совету вашу боль вместо доказательств.

Эта фраза остановила меня.

Раньше он мог бы потребовать все сразу. Использовать любое найденное. Не из жестокости — из необходимости. Сейчас он сказал иначе.

— Хорошо, — выдохнула я.

И рассказала.

О восточной башне. О Миладе с живым голосом. О Тихомире у колонны. О человеке в тени. О черном перстне с пеплом. О пепельной клятве. О словах Аурики: дети принадлежат себе. О ключе, который она спрятала в кукле. О письмах, которые не выходили из замка. О фразе: ему покажут документы.

Радомир слушал молча.

Только один раз встал и отошел к окну, когда я дошла до того, как Тихомира ударило пепельной волной. Но он не перебил. Не потребовал смягчить. Не сказал, что сын не мог этого помнить.

Когда я закончила, за окнами уже светлел край неба.

Ночь уходила.

А в комнате все еще стояла последняя ночь Аурики.

— Она сказала Тихомиру, что он не виноват, — произнесла я.

Радомир повернулся от окна.

— Он не слышал.

— Нет.

Он кивнул так, будто именно этого и боялся.

— А Миладе?

— Не бояться своего огня.

Он опустил голову.

Долго молчал.

Потом сказал:

— А я учил ее бояться.

— Вы не знали.

— Я должен был.

Вот оно.

Не злость. Не защита. Не «меня обманули».

Должен был.

— Радомир...

— Нет. Это правда. Я не убил Аурику. Не надевал браслет своими руками. Не подписывал приказ о башне. Но я верил тем, кто сделал все это возможным. Верил дольше, чем имел право.

Он подошел к кровати, но не сел.

— Я вернулся на рассвете и увидел огонь. Тело. Детей, которых уже окружили лекари, жрецы, совет. Мне говорили: не дави на Тихомира. Не тревожь Миладу. Не открывай башню. Не ищи Острожских. Не поднимай старые страхи. Я слышал это и думал, что выбираю бережность.

Голос у него был ровный.

Но за ровностью стояло такое, что лучше бы он кричал.

— А выбрал удобное молчание, — сказала я тихо.

Он посмотрел на меня.

— Да.

Ни одного оправдания.

Только согласие.

И от этого мне стало больнее, чем от спора.

— Вы не можете вернуться назад, — сказала я.

— Знаю.

— Но можете сейчас сказать детям то, что должны были услышать раньше.

— Тихомиру?

— И Миладе.

— Она спит.

— Тогда сначала ему.

Радомир медленно кивнул.

— Вы будете рядом?

Я хотела ответить: если он попросит. Как вчера. Как правильно.

Но сейчас поняла: вопрос не только о Тихомире. Он спрашивал, могу ли я быть свидетелем его не силы, а вины.

— Да, — сказала я. — Если Тихомир не откажется.

Тихомира привели через несколько минут.

Вернее, никто его не привел. Он сам вошел, с видом человека, который заранее готов спорить. Перевязанное плечо, темные круги под глазами, волосы растрепаны. На нем была ночная рубаха и наброшенный плащ. Детский. Слишком большой.

Увидев меня в постели, он нахмурился.