Книга Ненужная жена красного дракона. Мачеха наследников, страница 110 – Юлий Люцифер

— Вы слышали ее голос, — сказала я. — В комнате, когда был черный огонь.

— Да.

— Она заговорила от боли. Но потом спросила обо мне. Это уже не только боль.

Радомир медленно кивнул.

— Я боялся, что если она заговорит, то снова будет кричать.

— Иногда первый голос после страха и бывает криком.

— А потом?

— Потом кто-то должен остаться рядом и не испугаться этого голоса.

Он посмотрел на меня.

— Вы останетесь?

Вопрос был тихим.

И опасным.

Теперь в нем было слишком много значений.

Я вспомнила платок Милады. «Останься». Вспомнила слова Кларисы: настоящая забота — исчезнуть. Вспомнила сокровищницу, кровь, подставу, черный огонь. Вспомнила, как Радомир при всех назвал меня женой, а потом признался, что боится.

— Я обещала Миладе, — сказала я.

— Только ей?

Вот теперь в комнате снова стало жарче.

Не от огня.

Я посмотрела на него.

— Не давите.

— Я спрашиваю.

— Это тоже может быть давлением.

Он принял.

Откинулся назад и опустил взгляд.

— Простите.

Именно это простое слово, сказанное вовремя, оказалось сильнее любого признания.

Я протянула руку.

Сама.

Коснулась его пальцев.

Он замер, будто не ожидал. Хотя, наверное, мог бы. После всего.

— Я не знаю, что будет дальше, — сказала я. — Я не знаю, смогу ли простить все, с чего начался этот брак. Не знаю, что останется от нас, когда кончится заговор.

— Я не прошу ответа сейчас.

— Хорошо.

Он повернул ладонь и накрыл мои пальцы своими. Осторожно. Без права. С вопросом.

— Тогда я скажу только то, что знаю, — произнес он. — Я не хочу, чтобы вы были в этом доме только из-за договора.

Сердце ударило больно и слишком живо.

— А из-за чего?

— Из-за выбора.

— Вашего?

— Вашего. И моего, если вы когда-нибудь позволите.

Я должна была отдернуть руку.

Должна была напомнить себе о брачной чаше, отчете о крови Острожских, первой ночи, его запретах, моей боли. Должна была.

Но передо мной сидел не человек из первой ночи.

Не только он.

Он все еще был Радомиром Веренским: жестким, опасным, не умеющим говорить мягко без усилия. Но теперь я видела и другое. Мужчину, который признал вину перед сыном. Отца, который остановил свое пламя, когда оно могло убить детей. Дракона, который учился просить.

— Это ничего не отменяет, — сказала я.

— Знаю.

— Ни Аурику.

— Никогда.

— Ни детей.

— Нет.

— Ни правду, которую еще надо доказать.

— Поэтому я здесь.

Он поднял мою руку к губам.

Не поцеловал сразу.

Остановился.

Ждал.

Мне стало почти смешно и больно одновременно: красный дракон, князь, человек, привыкший приказами двигать замок, спрашивал разрешения молчанием.

Я не отняла руку.

Он коснулся губами моих пальцев.

И этот жест почему-то оказался интимнее почти-поцелуя в старом ходе.

Я сама наклонилась вперед.

Радомир поднял голову.

Теперь между нами не было ни темного прохода, ни тревожного колокола, ни незавершенного шага. Были усталость, правда, раны, смерть Аурики и живые дети за соседней стеной.

И выбор.

Наш первый настоящий поцелуй был тихим.

Без огня на стенах. Без дрожащего замка. Без красивой победы.

Он коснулся меня осторожно, почти сдержанно. Так, будто любое лишнее давление могло стать ошибкой. Я ответила не сразу. Потом положила ладонь ему на шею и почувствовала, как он выдохнул.

В этом выдохе было больше признания, чем в словах.

Он отстранился первым.