Книга Фиктивные. Моя по контракту (1 книга), страница 97 – Юлия Четвергова

Я не поворачиваюсь. Не могу пересилить себя. Боюсь увидеть его лицо и…

Что «и»? Чего я так боюсь?

Неужели я..?

Кивок выходит резким. Шумно сглотнув, зачем-то перевожу тему:

— Ты так и не рассказал… про шрамы, — тихо произношу я, разглядывая узоры декоративной штукатурки на стене.

И всё же прав был Егор, любопытство — моя слабость.

Когда-нибудь оно точно меня погубит.

За спиной слышится вздох. Близость чужого тепла исчезает. По обнажённым участкам кожи проносится холодок.

Он же появляется и в голосе Егора:

— В тот день мама рисовала. Пыталась. А потом у неё случился приступ. Она не смогла сделать вдох. — Говорит так, словно рубит топором. — Я звонил всем подряд: в скорую, отцу, бабке с дедом. Но отец был в командировке и не отвечал, о родителях отца и говорить не стоит, а скорая… скорая застряла в пробке. Диспетчер сказал, что ожидание может занять больше часа.

Он ненадолго замолкает и в образовавшейся тишине я почти слышу отчаянный стук сердца того шестнадцатилетнего мальчика.

Не выдержав, оборачиваюсь, испытывая болезненную потребность видеть Егора.

Тени окутали его. Поглотили, сделав похожим на мрачную статую.

— Она умирала на моих руках, — его голос становится глухим и сдавленным. — Но я… не смог. Не смог просто смотреть. Выбежал на улицу. Оттуда — в гараж. Сел на этот чёртов «Харлей». Отец всегда оставлял ключ в замке зажигания, и это чуть не стало его роковой ошибкой. Очередной.

Правая рука Егора непроизвольно сжимается в кулак. Он стискивает челюсть с такой силой, что каждая чёрточка его лица неестественно заостряется.

— Я думал, что если объеду пробку по встречке, то успею добраться до скорой. Успею привезти врача…

Его речь обрывается.

Я до крови закусываю щёку изнутри. Во рту разливается металлический привкус железа. Слёзы душат меня. Одна из них одиноко скатывается по щеке, оставляя влажную дорожку.

Это настолько горько, что я не могу подобрать ни слова. Всё кажется неуместным лицемерием.

— Я не справился с управлением и на первом же повороте въехал в чью-то тачку. Эти шрамы… как вечное напоминание, что я подвёл её. Я должен был остаться, быть с ней рядом в последние минуты. Должен был…

Голос Егора срывается, и я впервые вижу этого холодного, сильного мужчину таким убитым и раздавленным. По его лицу проходит судорога. Грудная клетка ходит ходуном. Он задыхается, пытаясь подавить боль, рвущуюся наружу. Пытаясь взять себя в руки.

Я не раздумываю ни секунды. Сажусь на кровати и максимально осторожно притягиваю Егора к себе в объятия. Обнимаю так, чтобы спрятать от всего того, что разрывает его изнутри в клочья.

Он вздрагивает от неожиданности, но не отстраняется. Наоборот, хватается за меня здоровой рукой крепко-крепко, будто мои объятия — единственное, что удерживает его от падения в пропасть. Вжимается лбом в моё плечо так отчаянно, словно тот трагический день не отпускал его ни на минуту.

Словно он до сих пор горит в этом аду.

— Это не твоя вина, слышишь? — шепчу я. Слёзы градом катятся по моим щекам. — Ты сделал всё, что мог. Даже больше, чем мог сделать шестнадцатилетний подросток, — утешающе глажу его по волосам.

Егор поднимает голову. Впивается в меня взглядом. Его глаза сухие, но в них — бездонная боль.

— Если бы я остался с ней…