Книга Фиктивные. Моя по контракту (1 книга), страница 94 – Юлия Четвергова

— Родители отца не простили ему выбор жены. Так что в детстве дедушку с бабушкой я видел только на фотографиях, — хмыкает, и, постоянно морщась, осторожно усаживается в кровати, чтобы было удобнее вести диалог. — Когда я подрос, отец пробовал возить меня в гости. Думал, что они увидят внука и тут же растают, но чуда не случилось.

— Прости за вопрос, — опускаю глаза и принимаюсь теребить уголок одеяла. — Но если Александр знал, что его родители будут так категорично настроены, почему тогда он не выбрал кого-то вроде Елены?

— Любил, — голос Морозова полон ядовитого сарказма. — По крайней мере, он сам так утверждает.

Егор старательно избегает того, ради чего завёл весь этот разговор, но я его не тороплю. Понимаю, как тяжело даются темы, ранящие тебя до глубины души.

— В тот день, она словно заранее чувствовала, что умрёт.

Я поднимаю глаза. Прикусываю щёку изнутри, чтобы не заплакать. Парень выглядит так, будто по нему катком проехались: опущенные уголки губ, сжатая челюсть, взгляд в никуда, спина сгорблена. На меня он не смотрит, полностью провалившись в воспоминания.

— Сказала, что хочет дописать картину и настойчиво выпроваживала меня потусоваться с друзьями, чтобы я «не тух дома», — цитирует маму, и его губы посещает призрачная тень улыбки. — Но я никуда не пошёл.

— Она была больна? — не могу не спросить.

Кивок.

— Болезнь Шарко-Мари-Тута. Заболевание — не редкость, но ты вряд ли слышала о нём. Оно передаётся по наследству и проявляется мышечной слабостью, со временем прогрессируя до полного отсутствия движений в конечностях, — отвечает сухо, фактами. — Сначала болезнь затрагивает только ноги, но потом переходит и на руки.

В носу начинает першить, а на глаза набегают слёзы, когда до меня доходит весь ужас того, что происходило с матерью Егора. Она не просто была больна, нет. Она медленно угасала, теряя возможность заниматься тем, что любила. Чем жила.

Как раненая птица, которая больше никогда не сможет летать…

— Само заболевание не смертельно, но у мамы была редкая мутация, — продолжает он. — Осложнение, которое влияет не только на мышцы рук и ног, но и на диафрагму. И об этом, как и о самой болезни, мы узнали не сразу.

Плотные шторы, которые я забыла задёрнуть, пропускают дневной свет в комнату. Он падает на руки Егора, и я вдруг замечаю, как его пальцы мелко подрагивают. Заметив мой взгляд, Морозов мрачнеет и сжимает кулаки.

Вот только сделать это больной рукой у него не выходит.

Пытаясь стерпеть боль, последовавшую за этим движением, парень шипит. Матерится, проклиная всё на свете. Но в особенности достаётся тем, кто нас преследовал. От ругательств, которыми Егор кроет их, уши сворачиваются в трубочку.

Просто сидеть и смотреть на мучения Морозова невыносимо. И, судорожно перебирая в голове варианты того, чем же я могу ему помочь прямо сейчас, вдруг вспоминаю:

Лекарства! Я совсем забыла про лекарства!

Прав Егор, хреновая из меня медсестра…

Вскочив с кровати, бросаюсь к аптечке.

Врач сказал, что Морозову нужно принимать антибиотики, обезболивающее и жаропонижающее. А я даже не знаю сколько времени прошлого с того момента, как я заснула в последний раз.

Подняв голову, смотрю на часы.

Без двадцати три.

По ощущениям я поспала всего ничего, а на деле почти полноценный восьмичасовой сон выходит.