Книга Развод. Из Норвегии с любовью, страница 14 – Николь До

Почему он не кричит? Почему не оправдывается, не падает на колени, не умоляет простить? Почему так твёрдо стоит на своём, когда я привела неопровержимые доказательства?

Даже если поцелуй и объятия — так по-норвежски, то как объяснить слова женщин за моей спиной? Это не ошибка, не галлюцинации. Я всё слышала!

Я хочу закричать ему в лицо, что он не имеет права удерживать меня, что я не вещь, не собственность, что я уйду, когда захочу, и он ничего не сделает. Хочу доказать, что я сильная, что я справлюсь, что он не сломает меня.

Но я молчу.

Потому что он давит. Своей энергетикой, своим ростом, своим пронзительным взглядом, от которого невозможно спрятаться. Он стоит так близко, что я чувствую тепло его тела, запах мыла и мяты, слышу его ровное дыхание, как будто он не стоит на краю пропасти, а медитирует.

И ненавижу себя за то, что даже сейчас, когда мы ругаемся, когда я почти уверена, что он мне изменяет, моё тело всё равно тянется к нему. Пальцы хотят коснуться его груди. Ладони — обнять его за шею. Губы — вжаться в его губы и забыть, забыть всё, что было вчера, забыть про рыжую женщину, про шёпот за спиной, про топор и снег.

Его взгляд опускается на мои губы.

Я замираю.

Сердце пропускает удар.

Что это? Неужели даже в момент ссоры, когда мы на грани разрыва, когда я обвиняю его в измене, он думает о том, чтобы меня поцеловать?

Это вседозволенность? Наглость? Желание прогнуть меня, показать, что я всё равно его, что бы ни случилось? Что мои обвинения — пустой звук, а его желание — вот оно, живое, настоящее, не требующее слов? Или он просто не знает других способов достучаться до «русского торнадо», кроме как приручить его силой?

Может любит, но изменяет за моей спиной? Как говорят мужчины обычно? Что это просто физиология, это ничего не значит, девочка моя, но люблю я только тебя?

Но я не успеваю додумать эту мысль, потому что в прихожей раздаётся звук. Кто-то открывает дверь.

Девочки уже вернулись с улицы? Замёрзли всё-таки?

Но спустя пару мгновений я понимаю, что ошиблась. Это не дочери. Это фру Солхейм. Моя свекровь, мать Эспена.

— Алина, ты пролила кофе, — доносится до меня голос фру Солхейм вместо приветствия.

Она заходит на кухню, не дожидаясь приглашения. Эспен резко выпрямляется, разрывая ту невидимую нить, которой он только что пригвоздил меня к стулу. Между нами ещё вибрирует его «не дам тебе уйти», а в дверях уже стоит воплощение норвежского порядка: идеально отглаженное пальто, жемчужная брошь и пакет из пекарни, который она ставит на стол так, будто водружает флаг на завоеванную территорию.

— Здравствуй, мама.

Эспен отзывается спокойным голосом, но я вижу, как у него на шее продолжает пульсировать жилка.

— Я привезла скиллингсболлер, — она даже не смотрит на сына, её взгляд прикован к пятну кофе на столе и к моим дрожащим рукам. — Вижу, утро у вас выдалось... активным.

Я поднимаюсь с места и хватаю тряпку. Начинаю тереть столешницу, всем своим существом ощущая, как свекровь сверлит мне макушку. Она всегда так делает — находит изъян и ждёт, когда я под ним сломаюсь.

Так было всегда. Кажется, я никогда не дотягивала до нужного уровня в этой семье. Слишком шумная, слишком острая на язык, слишком эмоциональная. Настоящий шторм рядом с ледоколом Эспеном.