Книга Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына, страница 87 – Юлий Люцифер

А в моей лавке двое детей спали под разными одеялами.

Один — с чешуей мертвого дракона в кулаке.

Вторая — с серым железом на запястье, которое нам еще предстояло снять.

И между ними, у двери, сидел дракон, который впервые заплатил за свое право защищать не чужим страхом, а собственной властью.

Глава 14. Лавка под наблюдением

На следующее утро Медный Брод проснулся осторожным.

Так просыпаются люди, которые ночью слышали пожарный колокол во сне и теперь не уверены, был ли это сон. Двери открывались позже обычного. Ставни оставались прикрытыми. У колодца говорили вполголоса. Даже возчики у моста ругались короче, без прежнего размаха, будто боялись привлечь к себе внимание чужой беды.

Внимание все равно было у моей лавки.

Оно стояло у конца улицы в виде двух мужчин в серых дорожных плащах. Не тех серых, что приходили ночью за Тивеном. Эти были аккуратнее, чище, с одинаковыми сапогами и лицами людей, которые считают наблюдение честной работой. Один делал вид, что покупает гвозди у Марека. Второй уже час изучал вывеску пустого свечного склада, хотя читать там было нечего: вывеска сгнила еще прошлой зимой.

Остан заметил их первым.

— Советские глаза, — сказал он, глядя в щель ставни. — Не боевые. Писчие.

— Писчие? — Рута поставила на стол миску с овсяной кашей. — Это которые потом пишут, что ты сам упал на их нож?

— Примерно.

Эррен стоял у двери, но не подходил к окну. После вчерашнего приказа, который Рувик унес в Черный Кряж и в городскую канцелярию, он почти не спал. Я видела по лицу. Под глазами залегли темные тени, но голос оставался ровным.

— Они считают, кто входит и выходит.

— Пусть считают, — сказала я. — Если им делать нечего, могут еще мои банки пересчитать. У меня как раз одна с дримницей пропала.

— Это не смешно.

— Я и не смеялась.

Рута фыркнула и поставила вторую миску возле печи, рядом с Истой.

Девочка сидела на низкой лавке, завернутая в серое одеяло. Рута утром пыталась дать ей голубое, мягче и теплее, но Иста тихо попросила другое. Слишком яркие вещи пугали ее почти так же, как громкие голоса. Серое было привычным, и я не стала спорить. Иногда сначала лечишь не тем, что красиво, а тем, что человек может выдержать.

Цепочка на ее запястье оставалась на месте.

Я проверила рану до рассвета. Кожа вокруг стала суше, но холод под металлом усилился. Иста не жаловалась. Это меня тревожило больше, чем если бы она плакала. Боль, на которую ребенок перестал реагировать, всегда опаснее свежей.

Тивен выглянул из-под прилавка, когда Рута поставила перед Истой кашу.

— Там мед есть? — спросил он.

Рута подняла брови.

— А тебе зачем знать? Ты ее личный проверяющий?

Он спрятал нос в одеяло.

— Горькое легче с медом.

Иста посмотрела на миску.

— Там горькое?

— Нет, — сказала я. — Сегодня у тебя каша без лекарства.

Она не сразу поверила.

Тивен, не выходя из укрытия, протянул ей маленький деревянный медовик. Не сладость, а спрессованный кусочек меда с овсяной мукой, который Рута держала для детей после жара. Он положил его на пол между прилавком и печью — на середину, как уже делал с хлебом.

Иста смотрела на медовик долго.

Потом спросила:

— Мне?

— Если хочешь, — сказал Тивен.

— А если возьму?

Он пожал плечом.

— Тогда он твой.

Она взяла.