Онлайн книга «Белые розы Равенсберга»
|
— Сделано как на твои пальцы, мне были бы тесноваты, – сказала Зигрид, выложив три кольца на стол и открывая медальон. В нем обнаружился миниатюрный портрет ребенка, головка которого с огромными, широко раскрытыми голубыми глазами покоилась на украшенных кружевами подушках, – кроха, еще не выросший из колыбельки, того же возраста, что малыш Зигфрид наверху, и это вполне мог быть его портрет. Мысль об этом ненадолго вывела Ирис из ее летаргии – она хотела потянуться за медальоном, но руки отказались ей служить. Тем временем Зигрид достала из коробки следующий пакет и освободила от мягкой бумажной обертки копну срезанных и скрученных светлых женских волос, которые походили на волосы Ирис своей мягкостью и редким, отливающим серебром льняным оттенком; эти волосы Зигрид бережно распустила, и теперь они свисали как вуаль – изумительные, сказочные женские волосы, слегка вьющиеся, шелковисто-мягкие, как волосы Госпожи Метелицы, обвившиеся осенью вокруг последних роз… — Как нити Марии[163], – произнесла обычно столь мало способная на поэтические сравнения Зигрид и положила длинные светлые пряди на стол, а Ирис снова кивнула. В следующем пакете, который извлекла и развернула Зигрид, обнаружился треугольный платок из настоящего белого испанского кружева – дамы набрасывают такие на голову, когда выходят в общество или едут в театр. Вот только эта ценная косынка с прекрасными арабесками узора частично оказалась пропитанной какой-то коричневатой жидкостью, ею полностью окрасился один из длинных концов, и теперь платок никуда не годился. — Будто в кровь окунули, – произнесла Зигрид с содроганием и отложила нежное шелковое кружево в сторону. — Будто в кровь окунули, – механически повторила Ирис. Последний сверток, который Зигрид достала из коробки, оказался невесомым – три засохшие белые розы, связанные в букетик и покрытые налетом того же коричневатого цвета, как и пятно на кружевном платке. Больше в шкатулке ничего не было. Зигрид опустила увядшие розы на столешницу – ее постигло разочарование. Никаких бумаг, письма, никакого имени – лишь пара вещиц, эти женские волосы, и ни малейшего намека на то, кому они могли бы принадлежать. В целом очень странное наследство – и из-за необъяснимости никакого интереса не представляет. Почему нет имени? Но, быть может, письмо графа Эрленштайна, которое Ирис все еще держала в руке, прольет свет на это удивительное наследие? Не исключено! Это рассуждение впервые заставило Зигрид взглянуть на сестру, и только теперь ей бросилась в глаза и странная остекленелость ее взгляда, и ее оцепенение… И это стало для Зигрид искушением. Что, если она воспользуется предрасположенностью сестры к своего рода душевному параличу и испытает свои силы в гипнозе, как тогда, во Флоренции?! Ведь тогда Ирис снова можно заставить отвечать на поставленные вопросы и, возможно, связи между разложенными на столе предметами прояснятся. Но, конечно, если Марсель об этом узнает – она же ему обещала… Да боже упаси, ничего она ему не обещала! Он всего лишь пригрозил ей своим гневом, и ничего более. И откуда он об этом узнает? Сейчас он наверняка уехал из замка. И Зигрид искушению поддалась. Она устремила взгляд на Ирис, и из-за светлых ресниц ее большие холодные очи казались еще холоднее, они угрожали. Ирис ощутила на себе взгляд сестры и, в свою очередь, с трудом подняла на нее глаза – теперь, когда их взгляды встретились, Зигрид сконцентрировала всю свою волю на стремлении погрузить Ирис в гипнотический сон. Усилившаяся застылость черт молодой женщины дала Зигрид понять, что ее желание исполнилось, и поскольку она не помнила точно, какие именно пасы кавалер делал руками, то она просто сказала громко и повелительно, не отводя глаз от бледного лица: «Спи!» |