Книга Восхождение Плотника. Том 4, страница 35 – Антон Панарин

А потом… Потом челюсти сомкнулись, и боль прожгла руку от кончиков пальцев до самого локтя. Мизинец и безымянный палец хрустнули перекушенные волколаком и отделились от тела. Горячая кровь хлынула в пасть существа, заставив его на секунду замереть от наслаждения.

Я взвыл от боли, а перед глазами потемнело. Встряхнув головой волколак снова потянулся ко мне. А я потянулся к нему. Нет, не для того чтобы подставить шею под укус. Просто я заметил чёрное как смоль сердце, бьющееся в глубине раны, оставленной моим топором на груди волколака.

Со всей силы вогнал правую руку в грудь твари и сжал его ледяное сердце в кулак. Тварь заревела, задёргалась и попыталась отпрянуть и я помог ей. Оттолкнулвся ногами от волколака, но сердце из рук не выпустил. Напротив, суммарного импульса хватило, чтобы вырвать прогнивший кусок плоти из груди чудовища.

Сердце вырвалось из грудной клетки с мокрым чавкающим звуком, увлекая за собой обрывки сосудов и жил. Тёмная кровь хлынула из раны, заливая мне руку и грудь, а волколак издал запредельный вой, в котором не было ничего звериного и тем более человеческого. От этого звука заложило уши и больно стрельнуло в висках. Дёрнувшись волколак прыгнул на меня широко разинув пасть.

— Жри, паскуда! — прохрипел я и затолкал чёрное сердце прямо в раскрытую пасть твари.

Волколак инстинктивно сомкнул челюсти прикусив мою руку, но вместе с тем и раскусив собственное сердце. В ту же секунду в груди волколака вспыхнуло чёрное пламя. Огонь стал быстро пожирать плоть чудовища изнутри. Огонь полыхнул из пасти, из глазниц, из ушей, из всех ран и пор на теле существа. Шкура вздулась пузырями, лопнула и начав оплавляться с костей чёрными дымящимися ручьями.

Волколак рухнул набок, дёргаясь в агонии и спустя мгновение затих навсегда. От твари осталась лишь обугленная куча костей и пепла, над которой поднимался густой чёрный дым с прогорклым запахом пережаренного сала. Снег вокруг растаял, обнажив чёрную землю, а воздух дрожал от жара, медленно рассеивающегося в морозной ночи.

Я лежал на спине и смотрел в небо, на равнодушно взирающие на нас звёзды. Им было плевать кто победит. Просто муравьи возятся в своём крошечном мирке думая что их жизни важны для вечности.

Я повернул голову на бок и увидел Петруху, по-прежнему лежащего без сознания в сугробе. Грудь его поднималась и опускалась. Я с облегчением выдохнул и прохрипел:

— Жив паршивец.

Хотя чегоя переживал? Петруха здоровенный кабан, такого не просто убить.

По улице бежали люди. Крики, плач, чей-то истошный вопль. Рыжий стражник ковылял ко мне, зажимая рану на боку, а за ним торопливо нёсся Савелий с кожаной сумкой через плечо. Лекарь склонился надо мной и потянулся к изувеченной руке, но я отстранил его здоровой ладонью.

— Другим помоги, — прохрипел я. — Петруху проверь, он башкой приложился. Он и так дурак, а если станет ещё глупее, ито вообще беда. — Попытался пошутить я, но мою шутку никто не оценил.

Савелий посмотрел на меня, на обрубки пальцев, на кровь заливающую снег вокруг, и покачав головой побежал к Петрухе.

Я закрыл глаза и прислушался. Деревня гудела встревоженным ульем. Бабы причитали над телами погибших, мужики перекрикивались и бегали с факелами, а где-то вдалеке, за частоколом, протяжно выла собака.