Книга Волчья ягодка, страница 62 – Виктория Рогозина

— Я никогда не лгал тебе, — добавил он после короткой паузы. — И никогда не стремился причинить боль.

Он чуть наклонил голову набок, его взгляд стал мягче, но в голосе всё равно звучала сталь.

— Не понимаю, почему ты чувствуешь себя сломленной. Почему — униженной.

Я только покачала головой. Объяснять было бесполезно — он просто не способен увидеть всё это изнутри. То, как слова режут. Как взгляды жгут. Как каждая мелочь превращается в укол, пока внутри не остаётся ничего, кроме усталости.

И вдруг я почувствовала — его руки снова крепче сомкнулись вокруг меня. Он прижимал к груди, туда, где под тканью рубашки угадывался рельеф и набитый рисунок — тот самый, который я сама набивала ему. Я невольно попыталась чуть отстраниться, но он не отпустил полностью, только ослабил хватку ровно настолько, чтобы позволить движение.

Отогнув край его рубашки, я скользнула взглядом по коже. Татуировка — чёрные линии, уходящие под ворот, аккуратная, будто вырезанная, — заживала идеально. Ни воспаления, ни следа раздражения.

И вдруг — хриплый, низкий, почти неуловимый шёпот у самого уха:

— Осмотри её.

Воздух будто стал гуще. Я нервно сглотнула, чувствуя, как пальцы дрожат. Но всё же, почти машинально, потянулась к пуговицам. Одна. Вторая. Третья. Ткань чуть разошлась, открывая больше рисунка — тонкие линии, переплетения, символы, будто древние знаки. Всё сделано безупречно, с какой-то почти болезненной тщательностью.

Я провела пальцем вдоль края — кожа под ним была тёплой, живой. Татуировка действительно заживала идеально. И почему-то именно это — не сила его рук, не хрип в голосе — вдруг пробрало до дрожи. Я рассматривала татуировку внимательно, почти профессионально, стараясь отрешиться от всего, что происходило между нами. Да, я постаралась. Линии легли ровно, глубина цвета идеальная, контуры чистые. Пара крошечных мест требовала коррекции — но это пустяк, работа почти безупречна. Впервые за день я почувствовала лёгкое, почти забытое чувство — удовлетворение от проделанного труда.

Провела пальцами по контуру, по тонкой линии, уходящей под ворот рубашки. Кожа под подушечками пальцев была горячей — и вдруг Феликс хрипло выдохнул, почти стон сорвался с его губ. Он запрокинул голову, будто сдерживая себя, а его ладонь, скользнув по моей спине, поднялась выше — на затылок, мягко, но властно запуталась в моих волосах. Я вздрогнула. Сердце подскочило, дыхание сбилось, и первая мысль — он снова попытается меня поцеловать. Я почти приготовилась отстраниться, но не ожидала того, что он просто подастся вперёд и… замер — так близко, что между нашими губами оставались миллиметры.

Его дыхание было горячим, неровным. Каждая волна этого тепла касалась моей кожи, и казалось, будто весь мир сжался до этого крошечного расстояния. Сердце билось неистово, как пойманная птица в клетке, рвущаяся наружу. Я не понимала, зачем сказала это, но слова сами сорвались, дрожащие, почти шёпотом:

— Всё равно ты меня не удержишь… я смогу сбежать.

Феликс приподнял уголок губ. Его улыбка была опасной, спокойной — из тех, что не обещают ничего хорошего, но притягивают, как бездна.

— Любые планы, — сказал он тихо, почти ласково, — можно поменять.

Он не двинулся ближе, но и не отстранился. Только его пальцы чуть сильнее сжали мои волосы, будто закрепляя момент, заставляя его длиться. И в этой тишине я поняла — неважно, сколько раз я убегу. Он всё равно найдёт способ стоять слишком близко.