Книга Мой вызов. Осколки нас, страница 43 – Ронни Траумер

Потом, когда живот стал таким, что я ходила как пингвин по льду, мне уже было страшно ехать так далеко, и решила, что будет, как будет. Страх, что за мной придут, уже был не так велик, да и сил у меня прибавилось. Малыш в моём животе был моим миром, и я точно знала, что порву любого, кто потянет грязные руки к нему.

Мальчик. У нас с Давидом родится сын. Богатырь, судя по огромному животу. Толкается, как футболист, иногда спать невозможно, всю ночь пинает, и я с ним разговариваю. Говорю, как сильно люблю, и что папа его тоже любит, просто ещё не знает об этом. Рассказываю, как мы вернёмся домой и что будем счастливы.

Роды были тяжёлыми, схватки длились восемнадцать часов, и если бы не держащая меня за руку сестра, к слову, единственная из семьи, кто знала о том, что в моей жизни происходит, не знаю, как справилась бы в одиночку.

Она всё же поступила в институт в Москве, как ей и хотелось, и я не могла противиться этому хотя бы потому, что сама на тот момент жила в столице и не знала, как моя жизнь сложится дальше.

Сын у нас родился крупный, так что очень долго после родов я ходила с трудом и не делала резких движений, чтобы швы не разошлись. Но всё это мелочи, вся боль и муки забылись, стоило моему сыночку оказаться на моей груди. Я долго плакала, никак успокоиться не могла, не верила и благодарила небеса и себя, что я это сделала. Выдержала всё и тогда приняла именно такое решение. Нет никого важнее на этом свете, и при всей моей безумной любви к Давиду, он теперь на втором месте. А если он меня не поймёт, значит ему не место в нашей с Даней жизни.

Аля

После требования Давида рассказать, почему наш сын нигде не фигурирует в его отчётах от тех, кто за мной следил, я начала с самого начала. Рассказала то, что пыталась несколько раз, но он слушать не хотел, я была виновата в его глазах, и на этом всё. Зато теперь выслушал, не перебивая, иногда издавая какие-то звериные рыки и сжимая руль до скрипа кожи, курил одну за другой.

Конечно опустила неважные детали, рассказав, как оказалась в плену у Воронцовых и чем именно они мне угрожали, упомянув боязнь притронуться даже к стакану воды, вдруг они туда накрошили таблеток. Сказала, как меня сопровождали в суде, и что даже полицейский у двери зала пригрозил расправой, а вместо ожидаемой помощи от его отца получила новую порцию угроз.

Не стала говорить о своем состоянии, не дурак, сам поймёт, каково было слабой девушке в огромном городе, где ей угрожали, пугали историями из прошлого, а ей нужно было защищать не только себя, но и малыша под сердцем.

Рассказала то, что он должен знать, например, каким образом наш сын по документам вовсе не наш, и что сейчас он в руках надёжных людей, и ему всего хватает, в том числе грудного молока. «Кроме материнских объятий», — стоит этой мысли появиться, как по щекам снова слёзы тоски стекают.

— Ну всё, не реви, нам осталось часа три и доедем, — бросает и тянет руку к моему бедру, но одёргивает её, возвращая на руль. — Данила, — произносит тихо. — Грозный Даниил Давидович, — добавляет с гордостью, и моих губ касается едва заметная улыбка.

Я много раз так обращалась к сыну, особенно, когда он по ночам спать мне не давал. В ответ он так смешно морщил свой лобик, что я таяла от умиления.