Книга Месть. Холодное блюдо любви, страница 85 – Екатерина Мордвинцева

— Я не заслуживаю, — сказала она.

— Ты не можешь этого знать, — ответил он. — Только я знаю, чего ты заслуживаешь. И я говорю — большего.

— Ты идиот, — сказала она.

— Знаю, — улыбнулся он.

— Ты построил зимний сад ради моего дня рождения?

— Я построил зимний сад, потому что ты грустила, — сказал он. — Потому что ты скучала по цветам. Потому что я хотел, чтобы у тебя было место, где ты можешь дышать.

— В этом замке нечем дышать, — сказала она.

— Теперь есть, — ответил он. — Здесь. В зимнем саду.

Азалия смотрела на фиалковый куст.

На его цветы — тёмные, почти чёрные, но такие живые, такие настоящие.

На звёзды в стеклянном потолке.

На мужчину, который стоял рядом и смотрел на неё так, будто она была центром вселенной.

И она заплакала.

Не тихо, не сдержанно — в голос, как ребёнок, которому больно, но он не может объяснить, где именно. Слёзы текли по щекам, капали на платье, на фиалки, на каменный пол.

Николас растерялся.

— Азалия? — он сделал шаг к ней. — Что случилось? Я… я что-то не так сделал? Тебе не нравится? Я уберу. Я…

— Не смей убирать! — крикнула она сквозь слёзы. — Не смей! Ты понял? Это моё! Мой сад! Мои фиалки! Ты не имеешь права!

— Хорошо, — сказал он. — Не буду.

Он стоял в двух шагах, не решаясь подойти ближе, и смотрел на неё с таким выражением, будто она была раненым зверьком, которого боялся спугнуть.

— Почему ты плачешь? — спросил он.

— Потому что я зла! — крикнула Азалия. — Потому что я хочу тебя ненавидеть! А не могу! Не могу, понимаешь? Ты делаешь это — всё это — и я не могу!

— Я не просил ненависти, — тихо сказал он.

— Ты просил любви! — она вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Ты сказал: полюби меня, или я умру. А я не умею любить! Я не знаю, как это делается! Я умею ненавидеть. Я умею мстить. Я умею выживать. А любить… любить я не научена!

— Научу, — сказал он. — Если позволишь.

— Не позволяю! — она тряхнула головой. — Не хочу!

— Тогда ненавидь, — сказал он. — Если так легче.

— Легче! — закричала она. — Мне было легче, когда я тебя ненавидела! Когда я думала, что ты чудовище! Когда я хотела тебя убить! А теперь… теперь я не знаю, что я чувствую! Я ничего не знаю! И это страшно! Страшнее, чем проклятие! Чем тени! Чем смерть!

Николас молчал.

Он стоял, опустив руки, и смотрел на неё.

А потом сказал:

— Я тоже боюсь.

— Чего? — спросила она.

— Тебя, — сказал он. — Твоей любви, если она случится. И твоей ненависти, если она не случится. И себя — за то, что я готов на всё, чтобы ты была рядом. Даже на то, чтобы ты меня ненавидела. Даже на то, чтобы ты меня убила.

Азалия смотрела на него.

На его седые виски. На его дрожащие губы. На его руки — сильные, нежные, которые перевязывали её рану, которые рисовали кровью круг, которые дарили ей звёзды и цветы.

— Ты ненормальный, — сказала она.

— Знаю, — ответил он.

— Я тоже ненормальная.

— Я знаю, — улыбнулся он. — Поэтому мы и подходим друг другу.

Она подошла к нему.

Взяла его за руку.

— Спасибо за сад, — сказала она. — И за фиалки. Я… я не заслужила.

— Ты заслужила, — сказал он. — Всё. И даже больше.

Она прижалась щекой к его плечу.

Он обнял её — осторожно, нежно, как хрупкую вещь.

— Не умирай, — сказала она.

— Постараюсь, — ответил он.

— Не умирай, потому что я… я…

— Что? — спросил он.