Книга Цвет ночи. Темная лазурь, страница 51 – Лера Виннер

— Я спросил, какого черта ты не обеспечила их безопасность, Мистрис Эрика?

Под верхней губой Зейна показались кончики клыков. Он сделал полудвижение навстречу, не отдавая, вероятно, себе отчета в том, как собирается поступить дальше, и Эрика ударила. Коротко, унизительно, наотмашь, так, чтобы не сбить с ног, но заставить пошатнуться.

Развернувшись, Зейн смотрел на нее шально и неверяще. Глаза горели, но клыки он убрал.

Эрика бездумно уставилась на кровь на его губах и подбородке, — разбить ему губы и нос она все же умудрилась, — и боролась с желанием ударить еще раз.

Внутри закипало нечто темное, жгучее, злое, требующее продолжения этой сцены уже наедине. Так, чтобы было наглядно и доступно. Так, чтобы он это запомнил надолго и осознал. И плевать, если после не сможет смотреть на себя в зеркало.

Зейн только что самостоятельно и при свидетелях подтвердил ее право на что угодно, и искушение воспользоваться им туманило разум и застило глаза.

Все новое и почти забытое, прошлое и нынешнее…

Зейн не двигался, очевидно, придя в себя и не собираясь нападать. Признавая за Смотрящей право следующего хода и единоличного решения.

Эрика старалась унять дрожь в сведенных пальцах.

Ее телефон напомнил о себе еще одним сообщением, подарив благословенный тайм-аут.

Лив прислала всего одно слово: «Нашли».

Тут же следующим сообщением пришел адрес.

Ни вопросов, ни советов, только факт.

Эрика моргнула, возвращаясь из мутного кровавого месива в своем сознании в реальность.

— Сделайте все что нужно и приведите в порядок зал. Ты, — она бросила на Зейна короткий уничтожающий взгляд, прекрасно подходящий к настолько пренебрежительному обращению. — Со мной.

Нижний Ист-Сайд светился множеством огней неожиданно приветливо и уютно.

После увиденного в «Александрии» навеваемое им обещание спокойствия, благополучия и удовольствий представлялось почти кощунственным, но Эрика старалась на этом не зацикливаться.

Не время было оплакивать Артура или вспоминать, с каким трепетом тот осыпал поцелуями ее плечи, когда она почти снисходительно позволила это сделать.

С тем, что люди уходят подчас ошеломляюще стремительно, а большинству их мечтаний и планов не суждено реализоваться, она свыклась давно. Единственный раз, когда это вызвало в ней чудовищный, лишающий разума и воли протест, случился после смерти старшей дочери, — естественной, безболезненной, по людским меркам, достаточно поздней. Осознанной так остро, что единственным, на что она оказалась способна, стал безобразный истеричный плач, сопровождаемым молчанием Зейна.

Он молчал в ответ на все бессмысленные вопросы. Молчал вместо того, чтобы одернуть и заставить вести себя подобающе. Молчал, когда ее кровавые слезы пропитывали его одежду. Молчал так, будто понимал и чувствовал эту чудовищную, такую неожиданную для вампира, боль как собственную.

Подавленная этим открытием, — тем, что, будучи неживой, можно испытать такое горе, — Эрика впоследствии так и не решилась спросить, кого и какой ценой пережил он сам.

Ради его и собственного спокойствия она запретила себе возвращаться к этой мысли, но гибель Артура напомнила о ней так остро. Вскрывая замок на верхнем этаже здания, на которое указала Лив, Эрика невольно прокручивала её вновь и вновь.