Книга Фау-2, страница 24 – Роберт Харрис

Остальные не хотели ехать. Небель симпатизировал нацистам и не любил консервативную германскую армию. Рольф Энгель, еще один юноша двадцати лет, был коммунистом и не желал иметь ничего общего с военщиной. Клаус Ридель принадлежал к утопистам, не приемлющим войну. Отец Графа пережил газовую атаку во время Первой мировой и стал убежденным сторонником Лиги Наций. Фон Браун убеждал друзей, что безумие упускать такую возможность.

«Ведь мы даже не можем измерить результаты наших испытаний, – говорил он. – Расход топлива, давление в камере сгорания, тягу. Как развиваться, не имея соответствующего оборудования? А где его найти, если не в армии?»

«Ваши родители были коммунистами, это верно?»

«Нет, они были членами социал-демократической партии».

Один из гестаповцев закатил глаза. Социалисты, коммунисты, пацифисты – для него они все на одно лицо.

Развернувшиеся в Ракетном аэродроме дебаты – ехать или не ехать – приняли скверный оборот. Прозвучали резкие выражения. В конечном счете никто не отправился в Куммерсдорф, кроме фон Брауна, который оказался связан требованиями по сохранению военной тайны. После этого Граф не разговаривал с ним добрых два года.

За эти два года произошло много событий. Граф был в центре Берлина в ту ночь, когда нацисты устроили факельное шествие через Бранденбургские ворота до рейхсканцелярии, празднуя приход Гитлера к власти. В следующем месяце он наблюдал зарево пожара в рейхстаге. Когда режим воспользовался паникой для подавления своих противников, родители Графа лишились работы. Осенью гестапо нагрянуло на Ракетный аэродром, взяло у всех отпечатки пальцев и заставило членов Общества подписать обязательство не сообщать о своей работе «иностранным державам». Напрасная предосторожность, ведь эксперименты давно заглохли по причине отсутствия денег. К тому времени Граф выпустился из Технологического института и приступил к работе над диссертацией в Берлинском университете. Иногда в коридорах или на ближайших улицах ему попадалась на глаза высокая фигура фон Брауна, а как-то раз, прогуливаясь в парке близ Александерплац, он вроде как заметил Вернера верхом на лошади. Но всадник находился слишком далеко, чтобы судить с уверенностью, и, кроме того, был облачен в мундир СС, поэтому Граф отбросил догадку как нелепую.

Снова они свиделись только летом 1934 года. Увы, на этот раз Граф не мог сообщить господам из гестапо точную дату, ему только помнилось, что это произошло на исходе дня. Он писал докторскую диссертацию («Некоторые практические вопросы применения ракет на жидком топливе») в своей унылой однокомнатной квартире в берлинском районе Кройцберг, когда с улицы донесся звук автомобильного гудка. Гудели так громко и долго, что он решил наконец посмотреть, в чем дело. На проезжей части стоял фон Браун, давя на клаксон и вглядываясь в окна дома. Ничего не оставалось, как спуститься и потребовать, чтобы он прекратил.

Фон Браун ничуть не смутился:

— Руди! Мне сказали, что ты живешь в этом доме, но номера квартиры я не узнал. Садись, хочу показать тебе кое-что.

— Проваливай. Я работаю.

— Да ладно тебе. Поехали, не пожалеешь. – Неотразимая улыбка, рука на плече.

— Нет, не могу.

Разумеется, Граф поехал.

Фон Браун в те дни ездил на маленьком потрепанном двухместном «ханомаге», купленном за сотню марок. Автомобиль выглядел скорее как мотоколяска: без крыши, а местами и без днища. Когда они катили в южную часть города и далее за его пределы, асфальт мелькал у Графа под ногами. Было слишком шумно, чтобы разговаривать. Граф догадывался, куда его везут. Полчаса спустя они свернули с шоссе. Фон Браун предъявил часовому пропуск, они миновали административное здание армейского испытательного полигона в Куммерсдорфе и пересекли вересковую пустошь, направляясь к скоплению бетонных блокгаузов и деревянных домиков.