Книга Не бойся меня, страница 89 – Дарина Стрельченко

В ожидании – вдруг ты все же рискнешь выйти из комнаты – я рассматриваю фотографии. Три твоих снимка почти трехлетней давности. Подписей нет, но, судя по дате, ты как раз сдала первый экзамен и отправилась на фотосессию – профессиональную, с декорациями, двумя сотнями кадров и обработкой фото. Интересно, что привлекло тебя – мышку, которая всю жизнь стеснялась себя? По твоей странице понятно – если знаешь, куда смотреть, – что у тебя были парни. Но нет ни одного прямого упоминания об этом, ни одного совместного романтического фото. Как же так?

В чате твоей группы – староста даже не потрудилась сделать его закрытым – я нашел несколько общих фотографий. Ты всегда с краю, прячешься за спинами. Чаще всего кадры неудачны: на первом плане неизменно пара красоток – черноволосая и с каштановой копной – и где-нибудь сзади ты, с открытым ртом, или моргающая, или со смазанной рукой, которой ты взмахиваешь зачем-то.

То ли дело три профессиональных снимка. Четкие фотографии, грамотное освещение, удачная поза. Но главное – выражение лица, внутренняя уверенность: ты излучаешь их фигурой и взглядом, они словно растворены в воздухе. Ты транслируешь решительность всей своей позой: рука на поясе, подбородок чуть вздернут; на втором фото – ладонь на бедре, голова склонена набок, волосы рассыпаются по правому плечу и рукаву светло-бежевой блузки, так подходящей к цвету волос и глаз. На третьей фотографии ты обнимаешь себя одной рукой, а второй отводишь волосы от виска, подбородок снова чуть вздернут, и взгляд искрится.

Ты выглядишь старше своих лет, хотя тогда, в семнадцать, казалась едва ли старше ребенка. Но на этих трех фото ты выглядишь так, как сейчас, – за исключением макияжа, наряда и, конечно, кос, моя девочка. Как мне жаль твоих кос. Я смотрю на фото – сережки, путающиеся в волосах, широкий ремень, темные глаза, ложбинка между грудей, в которой поблескивает золотой медальон, – и представляю, как ты опускаешься на пол, подтягиваешь к подбородку колени и обнимаешь их руками. А я сажусь позади тебя и начинаю заплетать твои волосы. Вот то, чего я не знаю о тебе: твои волосы мягкие или жесткие? Гладкие или секущиеся? Шелк или лакрица?

Я провожу рукой по грязному матерчатому изголовью кровати. В него впитались пыль, кожное сало и пот, кофе, спиртное и чай, чернила, а может быть, слюна и сперма многих и многих жильцов, которые тут останавливались. Но я пытаюсь лишь понять, похожи ли на эту фактуру – грубоватую и шершавую – твои волосы. Встаю, подхожу к окну, глажу прозрачную занавеску – мятую и давно не стиранную. Может быть, волосы у тебя такие – гладкие и скользкие? Сжимаю занавеску в кулаке. Дергаю. Ткань трещит, натягиваясь. Я представляю, что у меня в кулаке – твои косы. От паха к горлу проходится жаркая волна. Нет, нет, не время.

Больше рассматривать твои фотографии нельзя, иначе я могу не сдержаться – это было бы так глупо сейчас, здесь, всего за несколько часов до финала, так близко к идеальной кульминации.

Больше рассматривать твои фотографии нельзя, и поэтому я начинаю думать о твоих предшественницах.

Сара была куда изящней: тонкие запястья, золотистые пряди, отстраненный холодный взгляд. Длинные идеальные волосы Светы отливали платиной, и вся она была такой испуганной, нежной и аккуратной в своем голубом платье. Сехмет носила мешковатые штаны с обтягивающей майкой и часто курила, перекидывая косу через плечо.